В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
– У нас, считай, четыре фланга, – объяснял Иван, держа все ту же дощечку. – Могут с того огорода, с того сада, а могут сзади, под тыном.
– Та могут, понятное дело, не дураки, – согласился Попеленко.
– Гляди внимательно! Твой фланг левый, – указал Иван. – Левый – это сторона, где хата Кривендихи. У нее за сараем поленница, там спрячешься.
– А правый фланг у нас будет? – спросил ястребок.
– Там Глумский, тебя не касается.
– А если они с того конца зайдут, то правый фланг у меня будет левый?
– Не путайся! Держись стороны Кривендихи.
– Я привык до своего карабина. А шо, Валерика не будет?
– Ты карабин свой пристрелял хоть? – отвел тему Иван.
– А як же! Если в консерву на заборе, то правее на пядень, и сшибаю!
– А если в противника?
– Нас учили, шоб целиться в пупок: може, хоть куды, да попадешь.
– Тогда готовься.
– Сильно взяли вожжи, товарищ командир. Ни днем поспать, ни ночью поесть, – простонал Попеленко.
Ночь надвигалась, и отсрочить ее было нельзя.
10
Валерик провожал Варю, поддерживая под локоток. Поднялись на крыльцо.
– И вот, знаете, Варя, боцман, послюнив палец, дает прогноз: ветер четыре, зюйд-зюйд-ост. Тут я выражаю ему резкий компромисс!
Варюся открыла дверь, Валерик, продолжая рассказывать, хотел пройти следом.
– И, точно, нахмарилось на норд-норд-вест, и, представьте себе…
Но дверь закрылась, едва не ударив Валерика по носу, щелкнула задвижка.
Глумский и лейтенант продумывали детали диспозиции. Прислушались. Мужской голос, фальшивя, выводил какую-то сложную мелодию. Трудно было разобрать слова.
– О чем ты тоскуешь, товарищ моряк,гармонь твоя стонет и плачет,и ленты повисли, как траурный флаг,скажи нам, что все это значит…– Ну, Валерик волком затянул: подбивается! В войну многие проходящие военные сватались, на нашу сельскую простоту глядя… А потом ищи-свищи! Женихи однозарядные! – Глумский встретил взгляд лейтенанта.
Валерик, сидя на крыльце, пел, стараясь придать голосу смертное отчаяние:
– Не ты ли, моряк, в рукопашном боюс врагами сражался геройски,так что же встревожило душу твою,скажи нам, товарищ, по-свойски!Дверь приоткрылась.
– Ладно, – сказала Варя. – Не могу слушать, когда врут!
– На флоте не врут.
– Да врешь: ни слуха, ни голоса.
