В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Все село взбаламутил! Заходи!
11
Флюгер-петух был едва различим на фоне подсвеченного луной неба.
Чтобы не напугать Тосю, Иван постучал в дверь тихо, сгибом пальца. Тося тут же открыла дверь. Луна осветила ее. Она была в той же одежде, что и на гулянке. В глазах застыл вопрос. Она, словно на языке немых, коснулась губ Ивана и отвела ладонь. Иван понял.
– Его все нет, – сказал Иван.
Тося помогла снять оружие, стащила ватник с плеч. Буркан обнюхал лейтенанта, но от него пахло только ружейной смазкой. Съестного не принес.
Из темного угла возникла Серафима.
– Ну, хозяйнуйте, я тут ще клуночек с харчами оставлю.
– Куда нам столько? – спросил Иван.
– Харчи не мешо́к, положил в желудо́к, и плечи без гру́зу, зато легче пу́зу. Солдаты проходячие научили всяким балачкам!
Бабка положила узелок на табурет. Тося пошла за ней, чтобы закрыть дверь. Они обнялись. Серафима шмыгнула носом. Простучала задвижка, ушедшая в скобу до упора.
Он был дома. Квадрат света из окна лежал на полу.
Он достал из сидора диск, сдвинул на пулемете щитик, открыв окошко для приема патронов, отвел рукоятку назад и поставил диск. «Дегтярь» был готов к стрельбе. Иван поставил его на сошку, чтобы удобно было подхватить с пола. Движения были заученными."
"Тося, повесив на плечо рушник, зачерпнула теплой воды из ведра, стоявшего у печного чела, слила ему на руки над миской. Вместо мыла был холщовый мешочек с золой.
Иван вытирал руки, они глядели в лицо друг другу, вели разговор без слов. Сели, не переставая смотреть друг на друга. Тося поставила на стол кувшин и вылила в кружку молоко. Не набралось и полкружки. Развернула рушник и достала небольшую краюшку хлеба.
– Постой! – Иван взял ее руку. – Ты что, опять отнесла все к роднику?
Она высвободилась. Отвернулась.
– Ну, знаешь, ну, знаешь… это уже… это слишком!
Она посмотрела на него то ли с просьбой, то ли с мольбой.
– Ну, кого ты кормишь? – сказал Иван с горечью. – Их не разжалобишь.
Она кивнула, соглашаясь, и уголки губ тронула улыбка вины и самоосуждения. Погладила его по руке. Открыла рот и как будто произнесла несколько слов, помогая себе жестами. Оправдывалась, наверно.
– У нас с тобой первая ссора, – он покачал головой, усмехнулся горько.
Взял с табуретки последний клунок Серафимы, выставил припасы.
– Догадливая у меня бабка.
Они не притрагивались к еде.
