В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Стекло наполняется дымом и гаснет. Певучий голосок Вари переходит в горячечный речитатив:
– Любый мой, утешный! Командир, а скромный. Хлопчик радостный…
Звон медалей, упавших на пол вместе с гимнастеркой. Шорох материи. Щелканье чего-то расстегиваемого…
Тиха полесская ночь. Попеленко похрапывает на скамейке, придерживая одной рукой карабин.
39
На рассвете, как только прокричали заревые петухи и чуть засветились алые сережки фуксии у окна, на Ивана навалился приступ кашля.
– Извини, – говорит он, давясь. – Так каждое утро.
– Прижмись, согрею. – Руки у Варюси крепкие, но бережные, любящие, от тела исходит ночной жар. – Вылечу, збавлю! Барсучьего жира с медом намешаю. Своего тепла отдам. Бабье тело лечит. Любый мой, утешный…
Приступ постепенно стихает. Варюся, шелестя рубахой, приносит воды в глечике. Иван, отпив, отдает глечик и только теперь видит, что он почти такой же, что был у Семеренковых. Тонкий, изящный, с цветочным обводом.
– Откуда? – смотрит он на глечик.
– То Семеренкова работа… до войны, от райисполкома… За концерт!
Он смотрит в окно, словно ожидая увидеть кого-то.
– Ще рано, а постеля теплая. Не все петухи зо́рю спели.
– Да видишь, какой я инвалид.
– Ваня, то зарастет, як на вербе. – Она обнимает лейтенанта. – Приходь к вечеру, покажу, шо с твоим подарком стало!
– Каким подарком?
– А я с твоего файдешину платье шью. Выйду – все тебе позавидуют.
40
Иван, проходя мимо спящего на лавке Попеленко, поднял упавший карабин, поставил рядом.
Лейтенант приостановился. Ему было жаль покидать родной для него деревенский мир. Но… Если останется, чувство измены будет расти и давить его. Измены кому? Тосе? Она отказалась от него. Измены себе? Но ему было хорошо с Варей. Пока не увидел глечик, напомнивший ему о Тосе."
"Бежать надо, бежать. На фронте убивают, но там его мир, его друзья.
Догорала, помаргивая, лампадка. Иван переоделся в повседневное. Побросал в сидор вещи, на цыпочках прошел по двору, тихо затворил калитку.
Когда Серафима с полным подойником вошла в хату, она увидела за пологом застеленную кровать, на которой не было ни вещмешка, ни вещей. Бабка бросилась к Попеленко, затрясла:
– Та проснись ты, лодарь! Беги, запрягай!
41
Через десяток минут телега с Попеленко, громыхая, пронеслась по улице.
