В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Но Серафима отмахнулась от него тряпкой:
– Холуев развел, слова не сказать! Салтаном заделался! Раньше до народу был простой.
Майор хекнул с досады. Достал из планшета листик бумаги, немецкое «вечное перо» с изображением голой девицы. Бумагу положил на планшет:
– Тебя как по отчеству?
– Бумаги пишет. Небось, на бумаге всех бандюг переловил! – не унималась бабка.
– Черт, – Гупан смял бумагу, вытащил чистую. – Последняя. Так как тебя?
– Николаевич…
– «…Николаевичу, – Гупан наморщил лоб, пытаясь сосредоточиться.
С крыльца между тем лилось:
– Соловьем пел, а теперь петухом кукарекаешь. Як же! Добился! Раненого уговорил! Теперь начальству треба накукарекать про достижения!
Гупан, торопясь, небрежно расписался, быстренько достал из кармана печать, подышал на нее и прижал к бумаге. Отдал документ, сказал:
– Последнее. Хочешь раскусить человека, узнай, что делал при немцах!
– Оружиев на тебе, Митрофаныч, як репейника на бродячей собаке, а толку? Приехал – уехал, показался – напугал!
Гупан впрыгнул в бричку:
– Ну, Глухары! У здешних баб не языки, а «маузеры»! До войны депутаты сюда не ездили отчитываться, боялись.
Конный поезд быстро удалялся по улице.
– С военкоматом все улажу! – донесся крик Гупана.
– Ну шо, добился своего? – напустилась Серафима на внука. – С фронту погнали, так ты до себя фронт привел? Приехал, як петух ощипанный и ще сам в кипяток лезешь!
Но Иван к характеру бабки был привычен.
– Это надо отстирать хорошенько.
– Разрешите итить? – Серафима, отдав честь, по-солдатски сделала босыми ногами поворот «кругом».
17"
"– Значит, товарищ лейтенант, вы мой командир? – несмело приблизился Попеленко. – Слава богу! А то ж мне была ответственность!
– Ответственность остается. Начинается другая жизнь, Попеленко!
– А я на лекции слухав, шо другой жизни не бывает. Ще до войны постановили.
…Серафима кланялась в своем закутке, присмиревшая вдруг и шмыгающая носом:
– Спасибо, Матка Бозка, Заступница, оставила онука.
Иван осмотрел затвор карабина. Личинку запустил в огород. Следом полетели остальные части. Обоз с ястребками постепенно скрылся в Лесу.
18
День разгорался, дул ветерок, листья на деревьях Гаврилова холма лопотали о своем.
