В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Выглядывали из-за деревьев, из подсолнухов. Шушукались: «Я на нем три раза ездил». – «Не ври, три раза Глумский не даст». – «А я ему гранаты принес. С запалами!» – «Не ври, без запалов». – «Щас дам по шее». – «Я трубу минометную приносил». – «А я патронов винтовочных штук тыщу, во!»
– Слушай, Петро Харитонович! – сказал Иван. – Ты с жеребцом разговариваешь, может, меня тоже выслушаешь? Как-то не заладилось у нас.
Глумский, наконец, посмотрел на лейтенанта. Сказал:
– Так я вижу, что за конь. На колхозную кассу работает.
– Разберись.
– Знаешь, чей он конь был? – спросил Глумский. – Полицая Сапсанчука. Тот его реквизовал на конезаводе в Гуте. Сахарком баловал, булками. Дети того не видели, что этот конь. Ну, чего хотел сказать?
– Дивчину, фамилия Спивак или Спивачка, знали? В Гуте?
– Ну… Спивак Андрей, такой был. Начальник солодильного цеха. Многодетный. И девчатки у него водились. Тебе какая по имени?
– Этого я не знаю.
– Значит, твоя пушка без прицела.
Председатель перевел коня на шаг. Вытер мокрую шерсть, иногда прижимаясь к Справному щекой. Повел «выхлаждать», бормоча:
– Тихо, тихо. Походи еще, остынь!
– Ну, я зайду, когда с лошадью наговоритесь! – сказал Иван.
– Это не лошадь, – Глумский оскалил зубы. – Это конь.
Пацаны гомонили: «Васька, чего не попросил коня? Зря затвор принес!» – «Так лейтенант пришел». – «И чего? Лейтенант не вредный». – «Не вредный? Батька говорит: зверь. Замучил».
Председатель завел Справного в сарай, поставил в денник.
– Пошли, лейтенант.
34
В хате было чисто и пусто. Стол, табуретки, мисник с посудой, железная койка под серым сукном. На столе открытый механизм кристаллического детектора."
"Глумский тронул иглу. В хату, сквозь помехи, ворвался голос. «Наши войска… кровопролитных боев… вышли к реке Висла… в результате мощного удара под Шяуляем… к границе Восточной Пруссии…»
– Теперь немец уже не вернется, – сказал Глумский, приглушая звук.
На стене висел, срисованный с фото, портрет парня, напоминающего председателя.
– Лицо знакомое, – сказал Иван. – Это вы в молодости?
– Что я, артист, на себя любоваться? Так у тебя дело?
– Вы за что меня недолюбливаете?
– Пусть бабы долюбливают, а я оцениваю. Это и есть твой вопрос?.. Садись! – Глумский мотнул головой в сторону портрета. – Сын мой, Тарас. Ты его не знаешь, он в Гуте учился. Этот приемник собрал в пятом классе.
