В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Лейтенант был уже одет, когда загремела щеколда. Маленький Яцко прикрывал рот ладошкой.
– Извините, не дышу, чесноку в дороге поел. Токо шо з району. Я бы вчера, та лошадь… Вот… – Он порылся в карманах, вытащил клок сена. – Отут было… Може, кобыла съела? Привыкла по карманах шарить, за хлебом, зараза.
– Какое сообщение? – зевнул Иван.
– Вроде нашлось! – бухгалтер протянул бумажку.
Буквы были отпечатаны телетайпом: «тося я малинце буду завтра иван».
– Это ж моя телеграмма…
– Телеграмма само собой. На почте сказали, чтоб немедленно, ввиду отсутствия проводной связи.
– О чем?
– Щас! Без бумажки! У меня память… я баланс до копеечки! В общем, «товарищ Абросимов прибывает послезавтрава с планом против бандитов… оказывать помощь в борьбе… с уверенностью в победе»! Вот так приблизно!
– Абросимов, Абросимов… А, Николка! Послезавтра? А ты выехал когда?
– Стоп, не сбивайте! Выехал вчера, значит, послезавтра то завтра.
– А если позавчера выехал?
– Не сбивайте.
– Иди, Яцко, проспись! – Варя вытолкнула незваного гостя, закрыла дверь. – Вообще-то он непьющий!
– Я вижу.
– Правда! Боится через лес ездить. Напивается до потери, а кобыла дорогу знает. Пока проспится, уже на месте. Иди в постель. Голова не болит?
Кровать вздохнула под тяжестью тел. Варя была нежна и ласкова. Рассмеялась:
– Третьи петухи спели, а приступу нету.
31"
"Серафима была в утренних хлопотах. На летней печи дышало паром ведро. Бабка вывалила белье в дежку, положила золу в мешочке. Налила кипяток из ведра, помешала мутовкой. Вытащила кетлик. Первая грязь смылась, засияли узоры. Она покрутила кетлик перед глазами, покачала головой: красота какая!
– Тадеевна! – кликнули от калитки.
Бабка кинула кетлик в воду. Во дворе появился крепенький морячок в метровых клешах. Стайка девчат и детворы тут же прилипла к забору.
– Здравствуйте, мамаша Тадеевна! – Улыбка у морячка была нарочито кособокая, чтоб приоткрыть во всей красе стальную фиксу. – Годы вас не берут, цветете, как роза на клумбе. Определенно меня импонируете!
– Господи, Валерик, – всплескивает руками Серафима. – Живой! Слав те Господи! Бачь який! Говорит по-городскому! А был босяк!
– Флот, мамаша, это школа культуры.
Варюся спала, когда Иван, крадучись, босиком, выскользнул из хаты.
