В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Бога по себе нельзя мерить. Он неверующего, кто добро творил, может в рай допустить, а иного, кто в церкви об пол бился, не допустит. Он помыслы видит. Уповать надо!
– Так пойдешь? – спросил Иван.
Серафима вздыхает.
– Нетерплячий, в деда. Той восемь разов сватался. А тебе нет переживания, шо она немая?
– Нет.
– А и то! Много ль добра было деду, царствие небесное, от моего языка?
3
Попеленко, нахохленный, словно курица, держа карабин под мышкой, шагал туда-сюда. Вдали, высоко, вспыхивал отраженным лунным светом металлический флюгер-петух.
В оконцах кузни неровным огоньком светились прокопченные стекла и доносился перестук. Гнат, сгибаясь под тяжестью мешка, плечом приоткрыл дверь кузни, протиснулся внутрь, выпустив на улицу клин света.
Из-за плетня показалась одна седая голова, потом вторая.
Попеленко сделал вид, что не заметил. Неожиданно повернулся к плетню.
– Голову б накрыл, Степа, а то белеется. Споймал бы тебя, так ты ж Васькин крестный.
– А я ниче́го не брал, – раздалось из-за плетня.
– Ну, ще возьмешь. Кукурузу на силос свалили, куча большая.
– Мне трошки.
– Трошки! Мне-то шо. А лейтенант строгий.
– Молодой, – донеслось из-за плетня. – А как обженится да дети пойдут, так сам с мешком выйдет.
Гнат вышел из кузни, уже без мешка, и, мыча, направился вдоль улицы. Открыл высокую, с резными досками, калитку Варвары. Замычал громче, предупреждая о своем приходе.
4
Серафима достала из сундука старые свои наряды. Иван отвернулся. Тени от плошки бегали по стене.
Когда Иван повернул голову, бабка была уже в нарядной кофте и широкой, до полу, цветастой юбке-«цыганке», на голове накрутила намитку, кокетливо повязанную впереди. На ногах поблескивали довольно стоптанные уже, но хорошо начищенные сажей и воском чоботы.
Бабка сняла с божницы икону Черниговской покровительницы, поцеловала, что-то пошептала, кивнула головой, как бы выслушивая ответ, и, не обращая никакого внимания на Ивана, будто он уже ни при чем, покинула хату, спрятав икону под кофтой.
Иван, убедившись, что Климарь не выйдет из обморочного сна до утра, вышел на улицу. Попеленко стойко выдерживал свое обещание «патрулювать». Фигура его темнела столбиком посреди улицы.
– Патрулируешь? – спросил у Попеленко лейтенант.
– Як волк в клети. Туда-сюда. Тихо! Ваша бабка до Семеренковых пошла.
– Знаю.
– Гнат с леса повернулся. Так он не в счет.
– Не в счет… Ему здесь железяк мало?
– Дурень. Всякое подбирает и в кузню тащит. Бывает, мины, снаряды.
