В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
– Кум, шо губами плямкаешь, як от горького огурца! Проходишь под иконой туды, говоришь: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым… и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единородного, Иже от Отца рожденного прежде всех век, Света от Света, Бога истинна»…
– Серафима Фадеевна, – умоляет гончар. – Я ж не запомню.
– Бог неведомые языки дает, а уж простые слова даст.
Он бросает взгляд на дочь. У нее глаза умоляющие. Он, спотыкаясь на каждой фразе, повторяет «Верую».
– Обратно! – командует Серафима. – Доходишь до угла, плюй три раза. «Отрекаюся от всякой богопротивной скверны, от соблазна дьявольского, от ереси искушений, от Врага Человеческого исходящих».
Семеренков исполняет наказ, но после «искушений» запинается.
– «От Врага Человеческого исходящих…» – заканчивает за него бабка. Сильно-то не плюйся! Обратно: «И в Духа Святаго, Господа Животворящего, Иже от Отца исходящего, Иже со Отцом и Сыном спокланяема сславима, глаголавшаго пророки…» И не «глагошего», а «глаголавшаго».
– Сбиваюсь, – гончар старается успеть за бабкой.
– Это нечистый сбивает… и Господа сбивали, в пустыне скрывался…
Тося что-то шепчет, шевеля губами: будто подсказывает, наставляет.
– «Во едину, святую, соборную и апостольскую церковь… исповедую едино крещение во оставление грехов…»
– Кругом! – командует бабка, не дождавшись повторения. – Теперь «отрекаюся». Стой! Куды поперся? Туды «верую», обратно «отрекаюся».
Тося, радостная, ставит тарелки, гремит вилками и ложками. Возвращение блудного сына прошло успешно, можно приступать к обряду сватовства.
7
– О, бабка ваша до дому шкандыбает! – сказал Попеленко.
– Стой тут! – Иван, придерживая пулемет, побежал по залитой лунным светом улице.
– То ходи кру́гом, то стой, – пробурчал Попеленко. Он прислушался к голосу Серафимы. – А люди гуляют.
Бабка брела, словно по вихлявой стежке, пританцовывая:
А Лявон Лявониху палюбиу, Лявонисе чаравички купиу,Лявониха, душа ласкавая, чаравичками паляскивала…– Уговорила? – спросил Иван.
– Не я, Тося. Глазами уговорила. Такие ж очи, шо читать можно, як книжку. Любит она тебя до краев сердца. Меня расцеловала. Видно, раньше зачарованная была. Большая сила в Черниговской Матери Божьей. Мы со сватом две тарелки горилки хлебнули одной ложкой, серебряной, як положено. Токо не играй с ней.
