Автор
Черный туман сглаживает воспоминания о Пахме Штыреве, пока он остается в полной мелкости, словно кукла на веревочке. Наручники щелкают, но голова растекается, не в силах разобрать ни один из окружающих звуков или образов. Откуда это место и кто он — загадка, заставляющая его взгляд беспорядочно мелькать по краям зрения, как будто нарушитель мира тщетно пытается увидеть мир с новой точки зрения....
И орал я скорее для порядка, чтобы он не догадался, что мучения могли бы стать куда больше, чем сейчас. А что он уже мне отрезал? Я даже не понимаю. Боль такая, что горит огнем все тело.
— Никуда не уходи! — похлопал он меня по щеке, вытирая нож о мою рубашку от Армани. — Я скоро вернусь. Как раз когда братья до яиц твоих дойдут.
Меня сняли с веревки, повалили на гримерный стол. Бородач с золотой печаткой на мизинце, поигрывая большим ножом а-ля Рэмбо рубанул по моей левой руке.
— ААА! — заорал, я дергаясь и наблюдая, как вниз сыплются большой и указательный палец.
Хлынула кровь, я выругался в адрес мучителя:
— Хуй ли ты мажешь⁈
— Сэйчас поправим. Давай вторую.
— С этой, блядь, закончи сначала.
Я попытался дернуться, меня еще плотнее прижали к столу. А ведь за ним небось делали красивой какую-нибудь актрисульку. Подводили ей брови, красили губки. Сука, сука!
— Ну что? Мизинец?
Да, правильно я пальто в машине оставил, — билась в голове идиотская мысль.
Голова упала вниз, и я начал клевать носом. Перед глазами все кружилось, словно в пьяном тумане… Внезапно я чувствую вкус меди на языке. Лампочка на потолке взрывается вспышкой, и комната начинает плавиться. Стены стекают, как воск, обнажая пейзажи, которых не может быть: бесконечные коридоры из костей, покрытые глазами, моргающими в унисон. Бородачи вокруг вырастают в гигантов — их маски теперь живые, сплетенные из змей и пауков, а голоса гудят, как шмелиный рой.
Минуты становятся веками. Разбитые часы на запястье оживают — стрелки превращаются в скорпионов, ползущих по коже, жалящих в такт сердцебиению.
Пол под ногами превращается в зыбучий песок, затягивающий в бездну, где на дне — лицо Ленки. Она мне говорит: «Ты мог меня спасти!», но ее кожа трескается, обнажая пустоту.
А потом я проваливаюсь в сон.
* * *— Сережа! Очнулся! Господи!
Ленка плакала у моей постели не переставая. Я приоткрыл глаза и тут же закрыл их снова. Боялся вспышки боли в несчастной башке, но ее не было. Видно, по голове меня били не слишком сильно, вот отличие от других мест.
— Где мы, Лен? — прохрипел я
— В ЦКБ, — ответила она. — В той же самой палате…
Я понял, почему у меня ничего не болело — накачали чем-то.
