В темном доме Тридцатого квартала затаилась сказочная история. Здесь серые стены прячутся за мрачными тенями и незримыми воротами во мрак. Каждый шаг открывает необозримую дверь в Лихие Гости, где реальность рушится под ногами читающего.
Но главная закавыка, Захар Евграфыч, в другом. Главная закавыка — не один ушел Цезарь. Ваньку Петлю не нашли и Бориску тоже не нашли — выходит, вся головка у варнаков целой осталась. И Данила исчез. Вы уж, Захар Евграфыч, молчите про наши дела, не говорите Клочихиным, а то Анна с меня с живого не слезет — достукает до смерти. И так уже подступалась: почему с Луканиным моего Данилу не ищете?.. Еле-еле отбрехался.
Подробный рассказ Егорки еще больше насторожил Захара Евграфовича. Окороков, вернувшись из-за Кедрового кряжа, оказывается, о самом главном промолчал. Сообщил только, что поймать Цезаря не удалось — мол, ушел он и все… Да и разговаривал он, как вспомнил сейчас Захар Евграфович, сухо и отстраненно, словно по принуждению.
— А как ты думаешь, кто на Цезаря напасть мог?
Егорка помолчал, посопел, поерзал на лавке и вдруг громко, словно собравшись с духом, выпалил:
— Староверы! Больше некому! Они тихие-тихие, а как обозлятся — спасу нет! Видно, не договорились с Цезарем, как в одной долине им мирно проживать. Вот и расклад — кого-то выпихивать надо.
— Ясно, — сказал Захар Евграфович и поднялся с лавки, прекрасно понимая, что ничего не ясно — наоборот, все еще темнее и непонятней запуталось.
Сидели они с Егоркой на крыльце избы Митрофановны, на ярком солнышке, которое, поднявшись в зенит, светило уже не по-весеннему, а по-летнему — блескуче и жарко. Успенка, облитая этим искрящимся светом, лежала, словно умытая после долгой зимы — веселая и нарядная. Где-то слышались громкие бабьи голоса, в пригонах мычали коровы, требуя, чтобы их выпустили на волю, и даже собаки в этот день лаяли по-особому — не сердито, а добродушно и звонко. В воздухе явственно пахло оттаявшим навозом и сеном.
Захар Евграфович спустился с крыльца, прошелся по ограде, разминая ноги, и хотел уже возвращаться в избу, где ждал обед, приготовленный расторопной Митрофановной, как вдруг увидел, что к калитке идет какой-то человек. Странно идет, неуверенно — сделает несколько шагов, остановится, качнется из стороны в сторону, словно пьяный, и дальше бредет, медленно переставляя ноги. Вот он подошел ближе, и Захар Евграфович, вглядевшись, безмолвно ахнул: по улице, целясь к избе Митрофановны, шел Данила Шайдуров. На лице его, исхудавшем до неузнаваемости, почти полубезумно светились широко раскрытые глаза. Он добрел до калитки, облокотился на нее, тяжело, со всхлипом отдыхиваясь, медленно стащил с себя заплечный мешок с веревочными лямками, обессиленно уронил его под ноги.
