В темном доме Тридцатого квартала затаилась сказочная история. Здесь серые стены прячутся за мрачными тенями и незримыми воротами во мрак. Каждый шаг открывает необозримую дверь в Лихие Гости, где реальность рушится под ногами читающего.
— Капитан! — перекрывая звук выстрелов, заорал матрос, стоявший возле трубы. — поднимай команду! Вяжи иностранцев!
Но крик этот уже запоздал. Рыжий и Митька Быструхин первыми метнулись к борту, сошлись на кулачках, вырывая ружья у подчиненных Коллиса, а следом за ними с криком и руганью поднялась вся команда. Обезоруживали иностранцев и били их смертным боем. Люди Цезаря, за исключением двух раненых, были мертвы.
В несколько минут кончилась необычная и скоротечная схватка.
Выпорхнула на палубу, словно ее вынесло порывом ветра, Нина Дмитриевна. И голос ее, отрывистый и требовательный, звучал так, что все невольно ему подчинялись:
— Иван Степанович! Всех иностранцев в одну каюту, запереть, поставить часовых!
Иностранцев загнали в одну каюту, возле нее встал на караул Митька Быструхин с винтовкой, которую он держал на плече, как дубину, и Рыжий. Убитых сложили рядком на корме, закрыли широким рядном и остановились, недоуменно и ошарашенно оглядываясь вокруг, пытаясь понять: да что же случилось за столь короткое время и почему на палубе так много кровяных пятен?
— Нина Дмитриевна, а дальше чего делать будем? — спросил Дедюхин срывающимся голосом, — никак не мог старый капитан прийти в себя.
— Дальше, Иван Степанович, будем грузить дрова, — Нина Дмитриевна протянула руку и ласково погладила его по плечу: — Нам еще далеко плыть придется.
19
Не было печали, пришли черти — накачали.
Молча и понуро покидал Егорка постоялый двор, словно вылезал из-под теплого нагретого одеяла на колючий мороз. Нахохлившись, горбился в седле, даже по сторонам не глядел, упирая тоскующий взгляд в лохматую конскую гриву. Данила же, наоборот, был весел, держался орлом-молодцом, и Анну, которая шла рядом, ухватившись рукой за стремя, успокаивал:
— Мы скоро обернемся, туда-сюда и — дома.
— Пригляжу, Данюшка, пригляжу. На сердце у меня неладно. Может, не ездить тебе? Скажись хворым.
— Да как можно! Хозяин попросил дело сделать, а я — хворый! Нет, так не годится, Анна, мы ему по гроб жизни обязаны. Отпускай стремя, иди домой. Иди…
Он наклонился, расцепил пальцы Анны, сведенные на стремени, и подстегнул плеткой коня, который сразу же взял убористой рысью.
