В темном доме Тридцатого квартала затаилась сказочная история. Здесь серые стены прячутся за мрачными тенями и незримыми воротами во мрак. Каждый шаг открывает необозримую дверь в Лихие Гости, где реальность рушится под ногами читающего.
Один лишь Прокопов — будто из железа выкован бывалый казак — принялся развязывать кожаные вьюки, за которыми следил, как за золотыми слитками, чтобы их нигде не оставили, и вытаскивал из них мудреные железные скобы и мотки тонких шелковых веревок. По скобам стучал ногтем, и они, закаленные в кузнечном горне, отзывались легким звоном.
— У нас поручик один служил на Кавказе, — между делом рассказывал Прокопов, — из разжалованных. Богатеющих родителей сын, в столице проживал, а для увеселения по горам лазал.
Остаток дня и ночь решили провести здесь же, не сходя с места, а утром, помолясь, выходить на тропу.
— А тебе, парень, в обратную сторону топать, — буднично сообщил Прокопов ошалевшему от счастья Егорке, — староверам тебя показывать исправник запретил, а за лошадками нашими догляд нужен. Негоже животину без догляда бросать. Спустишься вниз и езжай до постоялого двора — там жди.
— Кого ждать? — спросил Егорка, все еще не веря в столь благополучное для него решение.
— Второго пришествия, — ответил Прокопов, — или исправника, — помолчал и тихо добавил, глядя на закатное солнце: — Дай нам Бог, ребята, завтра доброй погоды да удачи.
Погода выдалась — загляденье: тихая, солнечная, а с утра еще и не жаркая. В тишине далеко слышался стук тяжелого молотка. Тук-тук, тук-тук — будто деревенский кузнец с утра колдовал над наковальней.
20
Нина Дмитриевна смущенно улыбалась, складывала бантиком пухлые губки и даже головку покаянно опускала вниз, отчего кудряшки падали на чистый лобик, а голос звучал, как у провинившейся гимназистки, которая пытается оправдаться за нечаянную шалость перед строгой классной дамой:
— Я так виновата, господин Коллис, так виновата, даже не надеюсь, что вы меня простите.
"Коллис со связанными руками сидел напротив и шумно дышал, раздувая ноздри. Вид у него был — краше в гроб кладут. Огромные темные синяки опоясывали оба глаза, обезобразив лицо до полной неузнаваемости.
