Пошел на причастие. Мама уже ушла наверх переодеваться, а папа, гневный как ярмарочный козёл, швырнул тяжелый молитвенник — стоявшие на этажерке статуэтки разлетелись вдребезжи. Мы только вернулись из церкви, и теперь перед обедом всё было мирно: свежие пальмовые листья в золотой рамке портрета тихо сгрудились вокруг семейной фотографии....
Я отведу тебя к женщине, которая причесывает твою тетушку.
И он протянул руку и коснулся моих волос. Мама заплела их еще в больнице, но из-за терзавших меня головных болей, сильно натягивать волосы она не решилась, и вышло рыхловато, кое-где выбивались целые прядки. Отец Амади провел рукой вдоль распушившихся косичек, глядя мне прямо в глаза. Он был слишком близко. Его прикосновение, легкое, невесомое, вызвало у меня мучительное желание ощутить вес его ладони. Мне хотелось броситься ему на грудь, прижать его руку к своей голове, груди, животу, чтобы он мог ощутить тепло, наполнявшее меня.
Отец Амади опустил руку, поднялся и побежал к мальчикам на поле. А я на него смотрела…
Амака зашевелилась в кровати, и я проснулась. Рассвет еще не наступил, и лавандовые лучи утреннего солнца не тронули жалюзи. В слабом свете уличного фонаря я увидела, как кузина завязывает на себе накидку. Но, направляясь в туалет, она никогда ее не надевала. Что-то случилось?
— Амака, о gini?
— Прислушайся, — ответила она.
С террасы доносился голос тетушки Ифеомы. «Почему она встала так рано?» — подумала я, а потом услышала пение. Где-то за окном, на улице звучал целый хор.
— Студенты бунтуют, — пояснила Амака.
Я встала и пошла следом за ней в гостиную. Что это значит? Мы в опасности? На террасе вместе с тетушкой Ифеомой стояли Джаджа и Обиора. Меня удивила ощутимая плотность ночного воздуха, казалось, он состоит из тысяч еще не упавших дождевых капель.
— Выключите уличный фонарь, — велела тетушка.
Амака выполнила ее просьбу. Пение слышалось громче и четче. В хоре было не меньше пятисот человек:
— Долой старшего администратора! Нет главе государства! Дикарь, надень штаны! Где вода? Где электричество? Где бензин?
— Студенты так шумят, что я думала, они уже перед домом, — сказала тетушка.
— Они придут сюда? — испугалась я.
Тетушка Ифеома обвила меня рукой и притянула к себе. От нее пахло тальком для тела.
— Нет, ппе, что ты! Волноваться стоит соседям ректора.
Хор голосов гремел вовсю, но не приближался. Послышался шум. В унизанное звездами небо стали подниматься густые клубы черного дыма. Раздался звон битого стекла.
— Мы говорим: нет старшему администратору! Пошел прочь! Вы не хотите нас слушать? Придется!
Пение сопровождали крики и визг. Потом послышался голос, который повел соло, и толпа возликовала.
