В холодном морозе прохладной осенью, где последние листья летят под окнами, ты слышишь урчащие двигатели и снежные шипящие ветра. Встречаешь на тротуарах усталых извозчиков, которые как будто растворились в вечности. Именно так они разбудили тебя в прошлый четверг. Вот как начинается эта книга "Липовая жена", где обыденность превращается в загадку....
– Молчи, дурак! – прикрикнул я, и тут с эстрадки вдарило буйное трио, и поднесла микрофон к вишневому рту бабушка-солистка, вся переливаясь змеиными чешуйками на платье. Дольше здесь не имело смысла задерживаться. И мы с Григорием поднялись и вышли.
Стемнело, и ветер гонял по асфальту большой сухой лист. Искореженный и твердый, лист застревал под скамейкой, закатывался за телефонную будку и замирал там. Но ветер снова и снова с какой-то увлеченной ненавистью выволакивал его из укрытия и гнал, как перекати-поле, по асфальту, все дальше, дальше.
– Ты бы зашел когда-нибудь, – попросил Гришка. – К тебе Галя прекрасно относится, спрашивала, почему не приходишь. Посидели бы, потрепались…
«Потрепались… – подумал я. – Нет, Гриша, не приду я. К тебе прийти – так это ведь в Галино лицо смотреть надо».
К остановке подкатил «Икарус», медленно с шипением отворил двери.
– Твой автобус, езжай, – сказал я.
Григорий впрыгнул на заднюю площадку и стоял там – огромный, красивый.
– Зашел бы. В субботу, – сказал он. – А, хрыч?
Двери захлопнулись, и «Икарус» медленно пополз по дороге.
В дежурной части уже сидели инспектор Аршалуйсян и сержант Ядгар – застенчивый, маленький и очень вежливый человек. В детстве Ядгар был беспризорником и, может, потому ходил всегда осторожно ступая, слегка враскачку, вытянув шею, словно что-то высматривал-вызнавал. Посмотришь на него – Ядгар всегда «на стреме».
– Саша, где гуляешь? – строго спросил Аршалуйсян.
– Извините, Георгий Ашотович. Были вызовы?
– Два убийства и ограбление банка, – так же строго и спокойно проговорил Аршалуйсян.
– Шутит, – поспешно вставил Ядгар, застенчиво улыбаясь."
"Ворвался буйный, как всегда, Гена Рыбник – дежурный инспектор угрозыска, с оперативным саквояжем в руках. Гена Рыбник держал в горах пасеку, и время от времени его физиономия видоизменялась – то бровь опухнет, то щеку раздует, то нос разнесет. Его спросишь:
– Гена, что с тобой?
Он вихрем проносится мимо, на ходу небрежно роняя:
– А! Пчелка!
Гена влетел в дежурку, бросил саквояж на стул, сам хлопнулся на соседний.
– Гена, что со щекой? – сочувственно поинтересовался Ядгар.
– А! Пчелка! – махнул рукой Гена. – Что вызовы, были?
– Два убийства и ограбление банка, – спокойно и строго повторил Аршалуйсян.
И опять Ядгар, не дав Гене дернуться, поспешил успокоить:
– Шутит.
– Хоть бы новенькое чего придумали, Георгий Ашотович, – ехидно сказал Гена.
