Мое прикосновение, однако, парализует его, и он прислоняется к стенке. В конце концов, мне приходится потянуть его за собой. Если мы не зайдем, то наверняка что-то пропустим, а я не хочу ничего пропустить. Но когда мы оказываемся внутри, Мики продолжает то и дело оборачиваться ко мне – с глазами, темными, как нависшая над океаном ночь.
– Надеюсь, тебе нравится классика, – говорит он, пока мы шагаем по ярко освещенному коридору вдоль круглого бока здания. Мимо нас то и дело проходят в противоположном направлении люди с музыкальными инструментами: чаще всего это скрипки, реже виолончели и иногда что-то совсем непонятное – изогнутое и сверкающее, но точно не трубы.
– Иногда оркестры играют и в парках, – говорю я, озираясь по сторонам. Музыка для меня – волшебство, неразрывно связанное с запахом летнего дождя и горячей травы, и вот теперь она здесь.
– Сегодня будут выступать три оркестра. Американских. – Сжимая мою ладонь, Мики всматривается в таблички на дверях, мимо которых проходит наш путь. «Нью-Йорк – медные духовые». «Пенсильвания – деревянные духовые». «Финикс – струнные».
Я чувствую, как сквозь него проносится дрожь, и его шаг сбивается, но мы продолжаем идти. «Финикс – медные духовые». Он опять спотыкается, и я сжимаю его руку покрепче. Он вибрирует, будто слишком туго натянутая резинка.
– Финикс находится в Аризоне? – спрашиваю я и еще до того, как он отвечает, откуда-то понимаю – понятия не имею, откуда, – что угадал.
«Финикс – деревянные духовые».
Сквозь маленькое окошко в двери видно, что внутри горит свет, но в комнате кроме того, что выглядит, как сотня черных футляров, ничего и никого нет.
– Извини, – произносит Мики, уткнувшись лбом в дверь. – Черт… Я хотел сделать это ради тебя, а не ради себя. Я такой эгоист, – бормочет он.
Я поворачиваюсь, собираясь сказать, что для меня важнее всего просто быть с ним, но потрясенно вижу, что он расстроен – до внезапных слез, до прерывистого дыхания. Он шатко приваливается к двери, словно у него вот-вот подломятся ноги.
Из соседней комнаты доносятся голоса, хлопает дверь. Я снова бросаю взгляд на написанную от руки табличку «Финикс – деревянные духовые», потом открываю дверь и тяну его внутрь, а там прижимаю к стене, чтобы снаружи комната по-прежнему выглядела пустой. Мики стоит, не открывая глаз, пока я трогаю его волосы, щеки – не думая, желая одного: унять его боль, откуда-то зная, что от таких прикосновений ему станет лучше, и надеясь, что они помогут ему.
