– Ни с кем я не чувствую того, что с тобой, – бормочет он, пока я глажу его по голове. – Пожалуйста, не отпускай меня, никогда.
– Не отпущу. – Уже не смогу.
– Давай убежим? Вместе с оркестром. Спрячемся в футлярах от контрабаса, будем путешествовать по миру.
Сжав лацканы моего пиджака, он тянет меня к себе, кладет голову мне на плечо, прижимается к моей груди ухом.
– Твое сердце сходит с ума, – шепчет он спустя какое-то время.
Нет больше способа остановить то, что я чувствую, нет возврата назад и в целой бесконечной вселенной нет такого щита, который мог бы закрыть от любви мое сердце.
– Все хорошо, – шепчу я ему в волосы. – Все будет хорошо.
Но, возможно, ничего хорошо больше не будет.
Я подозреваю, что пока мы сидим в каком-то закулисном помещении, оккупированном музыкальными инструментами, концерт уже начался.
Мики берет первый попавшийся футляр, бросает взгляд на имя на бирке. Мне кажется, что он готовится произнести что-то важное, но он говорит только:
– Ты когда-нибудь играл на кларнете? – Я качаю головой. – Показать тебе?
Взяв один из футляров рядом с собой, Мики с каким-то благоговением открывает его и начинает собирать сверкающие части инструмента воедино.
Закончив, он протягивает инструмент мне, но я трясу головой.
– Не сломаешь, – говорит он с улыбкой. – Надо приложиться ртом вот сюда и подуть как бы из глубины живота. – Он притрагивается к своему животу, потом поднимает глаза на мой рот.
– Покажи мне, как надо, – прошу я немного натянуто, потому что атмосфера вокруг нас будто превратилась в гигантскую клейкую паутину, и мы оба хотим остаться в ловушке, но мне все равно тревожно.
Его взгляд очень пронзительный, совсем как недавно, когда я лизнул языком его руку. Он приставляет кларнет к губам и делает глубокий вдох. Не знаю, чего именно я ожидал, но точно не взрыва самой быстрой музыки, какую я только слышал.
– Ого, – говорю я, пока в ушах еще звенит музыка. Я не из тех людей, которые восхищаются по любому поводу, но Мики и впрямь умеет играть, прямо по-настоящему хорошо.
– Гершвин, – говорит он, переводя дух. – Меня вечно выгоняли с репетиций за это – за издевательство над прекрасной музыкой.
Но оно не было издевательством. Оно было прекрасно. Я начинаю думать, может в Финиксе Мики играл в этом самом оркестре, и, когда он улыбается, понимаю, что он знает, о чем я подумал.
– В обычном оркестре, – говорит он, пожимая плечом. – Не в МОФ.
