Ярослав — мальчик из детского дома, оставленный мамой, когда ей было трудно его nuôiвать. Его мир состоит лишь из грохота тихого детского дома и слез его собственных криков. С каждым днем Ярослав осознает, что мир вне стен его мира не заинтересован в нем. Книга о том, как мальчик вырывается из своих ограничений, создавая непростые связи с теми, кто вокруг него считает его врагами, и как он learns to love in spite of everything....
Я пару раз двинул кому-то в челюсть и свалил. И все было бы неплохо, если б один из этих придурков не съездил мне в глаз кулаком.
Это вышло случайно и я почти не почувствовал боли, однако очень боялся, что будет фингал. Ведь, увидев его, Алиса могла что-то заподозрить. К сожалению, на утро я понял, что мои опасения оправдались. ""Фонарь"" был здоровый, сине-лиловый и смотрелся довольно жутко.
Из-за этого мне пришлось наврать Алисе про грипп и отсиживаться у себя до тех пор, пока ""финик"" под глазом не прошел.
Но, к несчастью, скрыть от Алисы факт моей стычки с ее бывшим так и не удалось. Негодяй накатал на меня ""заяву"".
Впоследствии я понял, что мне шьют дело о грабеже, разбое и прочей подобной фигне. В тот момент я осознал, что влип. Охреневший мажор не просто хотел проучить меня, он решил сломать мне жизнь. У него были связи и бабки. У меня — ничего.
Я даже не сомневался в том, что у него получится осуществить свое гнилое намерение. У меня просто не было шансов: ни денег на адвоката, не семьи.
Тогда впервые в жизни мне захотелось сдохнуть. Меня захлестнула какая-то тупая детская обида на этот сраную жестокую жизнь. Я матерился и сбивал кулаки о бетонную стену, терзаясь от собственного бессилия.
Я так хотел жить по-другому. Так хотел доказать Алисе, что я ее достоин.
Когда менты уводили меня из школы, единственное, что я запомнил — это ее глаза. Янтарные глаза моей девочки. В них были любовь и тревога. И тогда мне стало страшно: ""А вдруг я больше ее не увижу?""
Когда я сел в машину, к горлу подступил ком, и мне с трудом удавалось сдерживать слезы.
Под конец вторых суток я сломался. Гнев сменился апатией. Я сидел в камере, глядя в одну точку и чувствовал, что во мне медленно, но верно умирает желание жить.
