Ярослав — мальчик из детского дома, оставленный мамой, когда ей было трудно его nuôiвать. Его мир состоит лишь из грохота тихого детского дома и слез его собственных криков. С каждым днем Ярослав осознает, что мир вне стен его мира не заинтересован в нем. Книга о том, как мальчик вырывается из своих ограничений, создавая непростые связи с теми, кто вокруг него считает его врагами, и как он learns to love in spite of everything....
Семен Евгеньвич смотрел на Алису очень внимательно, и, казалось, ему, как и мне, доставляет неземное удовольствие слышать ее звонкий голос.
— А как твои стихи, милая? — спросил он. — Пишешь?
Что?! Алиса еще и стихи пишет?! Застрелите меня. Я бесталанная скотина.
— Пишу понемногу, — Алиса положила в рот кончик волос и начала смущенно пожевывать его.
— А о чем твои стихи? — вклинился в разговор я.
— Обо всем. О любви, о дружбе, о школе, а еще о личных переживаниях.
— Дашь почитать?
— Нет, что ты, — напугано замотала головой Алиса.
— Но ведь если бы твой любимый Есенин писал в стол, то мир бы лишился одного выдающегося поэта, разве нет? — улыбнулся я.
— Ой, Ярослав, где Есенин, а где я, — рассмеялась Алиса. — Это так, ребячество.
— У многих авторов так: боятся показать свое творение людям, — заметил Семен Евгеньевич. — Страшно открыться миру. Вдруг раскритикуют, скажут, что неталантливо, несовременно или глупо.
— Да, — поддержала Алиса. — В этих стихах частичка моей души.
— Настоящая конструктивная критика, Алиса, помогает автору расти и развиваться. А обидные фразы и вкусовщина — это лишь мелочи, на которые не стоит обращать внимания. Когда я выпускал свои повести, мне тоже много разного говорили. В основном хорошее, конечно, но было и плохое. Я обижался, а потом понял, что от того, что кто-то нелестно отзывается о моем произведении, оно не становится хуже, понимаешь? Я, например, Гоголя не люблю.
Алиса немного помолчала, а потом согласно качнула головой.
— Но ваши повести — просто чудо, — сказала она. — Ярослав, представляешь, Семен Евгеньевич — настоящий писатель!
— Какой уж там, — смутился дед и вдруг, схватившись за живот, сдавленно закряхтел.
— Что такое? — Алиса вскочила и обеспокоенно уставилась на старика.
Семен Евгеньевич стал еще бледнее, если такое возможно.
— Принеси… — начал он, но договорить не успел.
Его начало тошнить. Он попытался наклониться, но двигался чересчур медленно. Противная желтоватая рвота стекала по его подбородку на застиранную синюю рубашку. Он закашлялся, и позывы вновь одолели его. На этот раз он все-таки скрючился, и содержимое его желудка оказалось на полу. Никогда в такой близи не видел, как человека рвет.
