Автор
В этом произведении мы заглядываем за пределы простого умиротворения или безразличия между людьми в поисках глубинной боли и страха. Как Пушкин писал, когда человек достигает полного отчуждения, это становится более страшным, чем любое существо. Здесь мы видим стремление к сочувствию даже там, где кажется некогда его не было, показывая, как тонкие и прочные могут быть связи между нами....
Вот так, мол, и так, школы очень плохие, когда, мол, не платишь. А дочке ведь в школу идти. Не можешь ли ты нам помочь? Ну хоть сколько? Мы оба актеры, муж ночью в такси, а я по субботам учусь маникюру. Работаем много, с деньгами не шибко. На школу, мол, нам не хватает. Согласен помочь? Ну, тогда напиши. И все. Мол, желаю здоровья. Ух! Я аж взорвался! Аж позеленел! Ну, думаю, ладно! Ну, блин, ты попляшешь! Взял басню-то эту, стрекозью, и все тут! Послал ей в конверте. А больше – ни слова. Жду месяц, другой.
Велешов вдруг тяжело задышал, как будто ему не хватало воздуха, и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.
– И – как обварило! Ребенок-то мой! Ведь плоть вот от плоти! А я взял отдал! Чем я думал?
«Психопат!» – сверкнуло в голове Николая Арнольдовича.
– И я написал, что желаю вернуть! Чтоб дома жила, а не шлялась у вас там! Пишу ей письмо: мол, давай – отдавай, и выкуп получишь.
Он поймал полный ужаса взгляд Николая Арнольдовича и расхохотался:
– Да вы что? Всерьез, что ли? Я пошутил.
Николай Арнольдович видел, что Велешов не шутит, и хотел было что-то еще спросить у него, но передумал. Да и Велешов вдруг потерял к Николаю Арнольдовичу весь интерес, заерзал в кресле, потом отстегнул ремни и сказал:
– Пойду отолью. Ночь еще впереди.
И ушел, вызвав у Николая Арнольдовича новую волну отвращения.
* * *…они проводили лето в Швейцарии, в маленькой горной деревне. Он, Маша и Маргарита. И Машеньке было шесть лет. Николай Арнольдович обрадовался этому сну, как старому знакомому, и приготовился смотреть его так, как смотрят кино, – с удовольствием.
