В зале музея древних культур, Трейси и ее подруга Шэрен изумленно рассматривают необычный предмет: нелепое соединение миндаля с керамической бронзовой фигуркой. В мгновение ока мужчина исчез, но его устремленные на них взгляды остались в дурацком анекдоте из загадочной разговорной языковой смеси....
Шэрен отвернулась, скрывая горькие слезы и кусая губы, чтобы не начать всхлипывать в голос. Еще слово, и она снова кинется ему в ноги, моля не бросать, остаться с ними, а этого делать было нельзя. Ник был нужен ей больше, чем любой другой человек в этом огромном мире, но привязывать к себе мужчину с помощью ребенка, спекулировать на отцовских чувствах она не собиралась. Ник всегда твердо заявлял, что его дети будут расти в полной семье. Скорее всего, именно поэтому они сейчас разговаривают.
Шэрен вздрогнула, когда черное пальто вновь легло на плечи, но в этот раз Ник укутал ее и сомкнул руки на чуть округлившемся животе.
— Я не хочу навещать, я хочу растить нашего ребенка. Шэрен, я так люблю тебя, — шептал он. — Позволь мне доказать, что больше не обижу, позволь любить тебя.
Она застыла в его руках, не шевелясь и не дыша.
— Пожалуйста, позволь. — Ник зарылся носом в золотистые волосы, вдыхая их аромат, затем потерся щекой, ощущая их мягкость.
В его словах было столько искреннего раскаяния, столько страха, что она откажет, что прогонит и отвергнет его любовь! Шэрен расслабилась, снова ощутив забытое чувство защищенности, затем обернулась в его руках и прижалась щекой к широкой груди. Там, где билось сердце. Ровно и надежно. Она чувствовала: сейчас оно стучало для нее. И ее душа вторила ему. Теперь все будет хорошо. Шэрен верила в это.
***
Полная луна любопытно заглядывала в широкие окна, заливая нежным, серебристым светом огромную спальню и освещая гладкую обнаженную спину спящей женщины.
Шэрен поехала с ним в Нью-Йорк, маленькими ручками создала для него настоящий дом и навсегда изменила жизнь, подарив любовь, чистую и прекрасную.
Она простила его. Простила по-настоящему и без оговорок. Не вспоминала и не упрекала. Простила то, что вряд ли смог бы простить он сам. И только это омрачало его счастье.
