Ночь погружала нас в тишину, когда раздался звонок из кают-комнаты: "Вас пригласили на сцену". Яхта унесла меня от безвыходной борьбы, но я чуть не плакала над спасением. Через мгновения мы оказались в одном корабельном шатре, где молодая и красивая женщина-руководитель на русском языке с легким акцентом делилась планами на вечер: покрутиться перед зрителями, открыть грудь и попы под музыку....
— Хорошо, а…про какого мужчину там спросить?
— Покажите им фотографию.
— Какую фотографию? Где я ее возьму?
— Просто найдете в поисковике.
— Чью фотографию?
— Президента.
Мы посмотрели друг другу в глаза, и я увидела в ее зрачках страх. Она судорожно сглотнула и невольно от меня отодвинулась.
— Как?…Нашего?
— Нашего… — кивнула я, — сможете? Просто спросите, снимал ли он эту квартиру с женщиной по имени Надя в ****году? Для меня это очень и очень важно. Можно сказать, вопрос жизни и смерти.
— И все?
— И все.
— Н…не знаю. Я не думаю, что это хорошая идея.
Она заерзала на стуле и нервно закусила губу. Я усмехнулась и подумала о том, что мне и заплатить ей нечем. У меня больше ничего не осталось. А без денег нынче человеческие поступки никто не совершает.
— Заплатить нечем…, — тихо сказала и всем своим видом показала, что говорить с ней больше не хочу. — Не можете помочь — не лезьте в душу и помощь свою не предлагайте.
— Никто! — вскрикнула и ручки свои полные в кулачки сжала. — Я, правда, помочь хотела…но здесь в больнице. Может…может, еду из столовой принести, выслушать, книгу принести.
Я повернулась к ней…Какие книги? Какая еда? Мне кусок в горло не лезет! Я жидкость пью, потому что болит это горло, болит шея. Я физически чувствую, где он сдавливал ее своими пальцами. А еще душа вся наизнанку вывернута, от тревоги с ума схожу, от паники кожа потом холодным покрывается.
— Хорошо… я поеду туда и спрошу. Спрошу. Никто об этом не узнает, не бойся. Никто меня не подсылал. Это недалеко отсюда. Я сегодня все для тебя узнаю.
Она ушла, а я глаза закрыла и постаралась перестать дрожать. Каждый день я боролась с дрожью. Все мое тело тряслось в непроизвольной лихорадке. Да, мне нужно успокоительное…что-то, от чего голова станет более ясной, но…мысль о ребенке не давала мне принять решение и попросить у Оксаны таблетку.
Руки непроизвольно поползли вверх и сомкнулись на животе. Мысль о том, что там живет новая жизнь, была болезненной и прекрасной одновременно. Словно все мое естество разделилось на две части, и одна ужасалась…а другая…другая млела от невозможно нежного ощущения внутри. Как будто что-то щекочет крыльями бабочки при мысли о ребенке. Он ведь совсем крошечный и ни в чем не виноват.
