Вовка теряет сознание от невыносимых болей в животе, будто его заталкивают в чудовищную глотку. Воспоминания о том, как добрался домой, остались туманными — словно бы машина летела сама по себе. Спина болит и холодна, будто он лежит прямо на холодном полу.
Женя шепотом рассказывала:
– Они меня у портнихи захватили…
– Прямо в ателье, что ли? – удивился Вовец.
– Ну ты, Володя, даешь! В ателье же не шьют, а только портят. Я отродясь в ателье не шила, только у своих портних. Сейчас мне Лизочка шьет Закорюкина. Не слышал о ней?
– Как-то не довелось, – Вовец предельно корректно ответил на вопрос, совершенно неуместный в жуткой подвальной атмосфере.
– Странно, – удивилась Жека, – её же все знают. Она ещё в ""Доме моды"" закройщицей днем подхалтуривает. А, впрочем… Вот, вышла я от портнихи, по лестнице спустилась, а при выходе из подъезда мне пистолет под нос и в мою же машину посадили.
– Представляю, – посочувствовал Вовец. Ее шепот мешал ему слушать темноту, но он не прерывал девушку. Понимал, что ей надо выговориться после одиночного заключения.
"– Завезли в какую-то подворотню, на голову черный мешок надели. Потом посадили в фургон на какой-то ящик, двери захлопнули, повезли. Я думала, задохнусь. Вонища в этом фургоне! Псиной какой-то разит, тухлятиной. Если б не мешок на голове, точно бы задохнулась. А рядом бандюга этот устроился. Одной рукой меня за локоть держит, чтоб с ящика не слетела, а другой пистолет в бок тычет. Я потом посмотрела: вот такой синячище на боку.
