4 марта 1950 года. Генерал-лейтенант Павел Судоплатов сидит за столом в подземной шифровальной комнате КGB, ожидая команды от начальника отдела по борьбе с диверсиями. Вдруг зазвонил телефон: поручение немедленно прибыть к Судоплатову. Напряжение нарастает, атмосфера ожесточенной борьбы скрадывает мир в тени секретных коммуникаций и перехватываемых сигналов....
– Вадим не опоздал!»
Оселедец не успел еще ничего понять, но здоровое чувство опасности говорило ему о том, что воевать между собой могут только люди из НКВД и повстанцы. Любопытно, конечно, посмотреть, но торчать на опушке нельзя.
Одиночный выстрел в этой какофонии никто и не различил. Оселедец вдруг застонал, повалился на Боровича, схватился за кровоточащую рану выше локтя. Охранники попадали на землю и приготовились к стрельбе.
Но Борович уложил Оселедца на траву и крикнул им:
– Не стрелять! Это шальная пуля.
«Молодец, Сергей! Отличный выстрел!» – мысленно добавил он.
Полянский подполз к ним, разрезал рукав пиджака и стал перевязывать руку раненому Оселедцу.
Байбаков сидел на одном колене, поводя автоматом из стороны в сторону.
Наконец он подал голос:
– Слышите? Это машины. Их много. Уходить надо, Ворон!
– Эй, хлопцы! – окликнул Борович оуновцев. – Берите Сидора и ходу назад!
– Что там? – простонал Оселедец.
– Там все очень плохо, – проговорил Михаил, шагая за спинами бандитов.
– Надо остальных как-то предупредить, – хриплым голосом сказал Оселедец. – Он ведь и на других может навести.
– Ничего, теперь-то мы его знаем, – отозвался Борович, прислушиваясь. Кажется, на дороге все закончилось. – Как ты, Сидор? Хлопцы, остановитесь.
Бойцы снова положили Оселедца на траву. Он скрипел зубами, когда они перетягивали жгутом его руку выше раны, потом накладывали повязку.
Сидор вдруг протянул руку, сжал локоть Боровича и проговорил:
– Ворон, я теперь понимаю, насколько тебе сложнее, чем всем нам! Нет, ты послушай, я должен сказать. Я знаю, тебе многие не особенно верили. Некоторые считали, что вы сидите там, в заграничном штабе, и умничаете, а мы, истинные борцы, здесь под смертью ходим.
