Далее мать начинала рыдать над своей загубленной жизнью, потому что отцовский нож не причинил ей особого вреда, в больнице рану зашили, но получился большой некрасивый шрам на шее, и голову она держала с тех пор как-то набок. И считала, что этот недостаток очень ее портит и что именно поэтому на нее не смотрит ни один мужчина. В этом она тоже обвиняла отца. Ну, еще я, конечно, тут торчу в однокомнатной квартире, то есть как в песне поется: «Придешь домой – там ты сидишь».
Я бы могла сказать ей то же самое, потому что в однокомнатную квартирку не то что мальчика – подружку закадычную, и то не позвать. Мать работала мало, у нее вообще не было ни диплома, ни приличной специальности. Поэтому на работу она не стремилась, сидела дома то со мной маленькой, то когда я в первый класс пошла. В общем, потом, когда все случилось, она никак не могла удержаться ни на одной простой работе, все ей было не так. Жили мы бедно, я, конечно, получала какие-то небольшие деньги от государства как сирота, но, разумеется, этого не хватало. В этом она тоже обвиняла отца – дескать, зарабатывал бы больше – и пенсия была бы больше.
Ужасно противно было все это слышать, но хуже всего были ее рыдания – она накручивала себя до такого состояния, что орала в голос и билась головой о стену. Но аккуратно, поскольку шрам на шее все же давал о себе знать.
В общем, я перестала ее успокаивать лет с двенадцати. Надоело мне.
– Алиса, ты меня слушаешь? – спросила Алевтина.
– Слушаю, просто задумалась…
– Ну да, в общем, жили они дружно поначалу. А потом уж началось…
– Завелся у нее кто-то! – проговорила Алевтина, невольно понизив голос, как будто нас кто-то мог подслушивать.
– Кто? – спросила я. – Не знаете?
– Да откуда же мне знать… я за ней не следила.
– Почему же тогда знаете, что кто-то завелся?
– Ох… такие вещи женщина всегда почувствует. Изменилась очень Валентина, похорошела, глаза засияли…
Перед моим внутренним взором предстала сцена, которую я увидела на улице, – мать разговаривает с незнакомым мужчиной, и у нее такое странное, измученное и в то же время взволнованное лицо…
Алевтина продолжала:
– Марья Михайловна тоже, должно быть, это заметила и стала к ней больше прежнего вязаться. Что невестка ни сделает, все не по ней. Но Валентине на это было уже наплевать.
– Ох, отец… мужчины таких вещей до последнего не замечают. Уже все вокруг знают, чуть не в глаза над ним насмехаются, а муж не замечает ничего, как… как херувим святой. Вот и Дмитрий тоже до последнего ничего не замечал…
Хотя, может, и замечал что-то, но до поры до времени молчал. Потому как у него характер такой был – тихий да молчаливый… Опять же, работал он много, дома нечасто бывал.