Настя подавилась смехом, но угроза декана Льва Петровича не преминула ее остановить. Четырнадцать капель на стакане — это всего лишь начало борьбы за справедливость в университете "Современная Соколиная Гора". Здесь действуют свои законы, и каждому по силам!
И тем не менее, он наливал себе еще.
Хотя нет, не себе. Мне.
Дрожащей рукой я потянулась к стакану, что он протягивал, и выпила еще один большой глоток. Поморщилась, когда он поднес к моему рту лимон — и откуда только взял? — укусила, мешая его кислый вкус с горечью слез.
— А если… если вас уволят?
— «Тебя», Максимова. Мы на «ты» договорились, помнишь?
Я завороженно уставилась на него сквозь мокрые ресницы.
— Вы же говорили… только на людях…
— Когда я такое говорил? — его голос отчего-то стал хриплым, и смотрел он уже не в мои глаза, а на мой рот, полураскрытый оттого, что из-за слез немного заложило нос и стало нечем дышать.
— Вчера… — невольно подражая ему, я тоже понизила голос. — И сегодня… и по телефону…
Его палец очертил мои губы, чуть придавливая их. И скользнул внутрь, плотно ложась на язык, гуляя по нему и по внутренней полости щек…
— Знаешь, сколько раз я представлял, как беру этот рот? Как трахаю его, поставив тебя перед собой на колени?
Вместо ответа я сомкнула вокруг него зубы, довольно сильно кусая за палец.
А такого вы себе не представляли, профессор? — говорили мои глаза.
Но он не отдернулся и не испугался. Наоборот — ухмыльнулся, будто его забавляли такие вольности. Будто знал, что с его членом я такого никогда не сделаю — сдрейфлю и позволю ему трахать мой раскрытый рот, так как ему захочется. Так, как он и «представлял».
А мне вдруг захотелось стереть с его лица эту самоуверенную, всезнающую ухмылку. Захотелось, чтобы он потерял контроль и растекся передо мной, как тающий воск на свече.
А потому я перестала кусаться и не сводя с него взгляда, всосала наглый, орудующий у меня во рту палец — глубоко и на всю длину.
О да, профессор… Звук, который он издал, был само совершенство. Как и его вдруг расслабившаяся челюсть, как и закатившиеся на мгновение под веки зрачки.
Твою ж мать, и это только палец!
Сама не понимая, что делаю и зачем, я поднялась выше, освобождая палец… дурея от его коротких, рваных вдохов и выдохов, от его пьяного взгляда — пьяного совсем не от алкоголя! — и втянула его назад, в то же самое время поддаваясь его рывку усадить меня на колени, туда, где уже всё колом стояло от моих шалостей…
— Играешь с огнем, Максимова… — он предупреждающе сузил глаза, когда я снова выпустила из рта его палец, водя теперь по нему сверху вниз языком.
— Лера… — машинально поправила я, сосредотачиваясь на том, чтобы облизать вокруг его пальца — что было совсем не просто.
