В засыпающем бараке шум ветра и пение птиц — единственные разрушители спокойствия. Искренние тихие вздохи заключенных быстро перерастают в жестокую драку, когда они решительно бросаются к людям из лагеря. Вопли отчаяния и надежды заставляют барабанить сердца каждого узника, готового вырваться на свободу — или не погибнуть в этом адском месте....
Капитан хмыкнул:
— Да, тогда самогонки много где было. Даже в городах. Помню, я как раз в те годы в Москве побывал. И заглянул к старому приятелю, он в коммуналке жил, в бывших барских апартаментах. Так у него рядом с домом было три места, где этим пойлом торговали. И народ брал. И ладно бы какие-то пьянчужки опустившиеся. Приличные с виду граждане, а тоже покупали эту бурду. Я попробовал тогда. Мы же моложе были, относились к выпивке проще, да и нам не так уж важно было, что пить. А теперь понимаю — гадость редкостная была.
— Да, здесь я соглашусь. А вы, Дмитрий Федорович, часто сюда заглядываете?
— Нет, — ответил Дмитрий. — Так, изредка. Но последний раз заходил, когда Кузьменко здесь был. С ним вместе, кстати, и зашли. Неплохой мужик.
— Неплохой, — согласился парень. — Одинокий только. У него фашисты всю семью положили.
— Это он сам тебе рассказывал?
— Так, упомянул. Но я и не расспрашивал.
— Да, это дело такое, — серьезно заметил капитан. — Кого-то хлебом не корми, дай пожаловаться на судьбу-злодейку и прочие напасти, а кто-то в себе все держит. Да и не один он такой, этот Кузьменко. Мало ли семей война порушила да горя принесла.
— Немало, — кивнул собеседник. — Нам с вами, наверно, повезло. Вам вон супруга письма пишет. И вы ей тоже, наверно.
— Конечно, пишу, а как же. Чай, не чужой человек.
Митьков неопределенно качнул головой.
— Понял, — истолковал по-своему его жест Юркин. — Нет никого.
— Да можно и так сказать. Была девушка, Валя. Училась на два курса младше меня. Мы гуляли с ней. Когда я на фронт уходил, она провожала. Обещала письма писать.
— И что, не написала?
— Ну, почему же? Написала. А через полгода прислала последнее письмо, в котором сказала, что тоже уходит на фронт, и с тех пор от нее ни слуху ни духу.
— Знаешь, Миша, — посмотрел на него капитан. — Если с ней ничего не случилось и если ей не плевать на тебя, то она тебя найдет. Или ты ее.
— Знаю, — согласился Михаил. — Но тогда я чего только не передумал. Даже самое худшее. Но, наверно, вы правы. Уж как говорится, чему быть, того не миновать.
— Это правда. — Дмитрий сделал еще несколько глотков.
Некоторое время они сидели молча.
