В засыпающем бараке шум ветра и пение птиц — единственные разрушители спокойствия. Искренние тихие вздохи заключенных быстро перерастают в жестокую драку, когда они решительно бросаются к людям из лагеря. Вопли отчаяния и надежды заставляют барабанить сердца каждого узника, готового вырваться на свободу — или не погибнуть в этом адском месте....
Он напряженно смотрел куда-то перед собой, а потом обернулся к Михаилу:
— Слушай, Мишаня, а ведь и правда. Мы ведь с тобой знаешь, что упустили?
— Что?
— Действительных предателей. Чья вина доказана. Их-то тогда другие офицеры допрашивали.
— Вы думаете… — Парень не договорил, сделав паузу.
Собеседник прав. Они допросили всех, кого могли: других узников, бывших сослуживцев и командира Захарова, да даже его самого. А про тех, кто действительно служил немцам, забыли. Они ведь выжили после той расправы.
— А почему бы и нет? Значит, так, боец.
— Думаете, они станут мне что-то говорить? — усмехнулся Митьков. — Им ведь и так уже терять нечего.
— Вот именно поэтому, Миша. Еще они, конечно, могут начать торговаться с тобой, клянчить различные поблажки, чтобы спасти свои никчемные жизни.
— Как говорят в народе, ваши бы слова да богу в уши.
— Ну, богу или еще кому, не знаю. Но съездить надо.
— Я понял, Дмитрий Федорович. Съезжу. Прямо завтра с утра.
— Вот и молодец.
— Дмитрий Федорович, — старший лейтенант хитро посмотрел на наставника, — вы же говорили, что у вас раньше таких случаев не было. Откуда же вы знаете, как и что нужно правильно делать?
Дмитрий заулыбался:
— Ох, ты хитрец, Мишаня.
— Согласен. Кстати, а что вы узнали в части о Захарове? Вы ведь так и не рассказали.
— Ну, если интересно, тогда слушай. Нашел я того разговорчивого офицера. И не только его. Я еще и в комендатуре побывал, и тоже не зря. В общем, дело такое: Захаров наш, он же Сеньков, уже во время фильтрации распелся соловьем на все лады.
