В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
Даже дети сызмальства постигали азы криминальной науки, лет с пяти принимаясь за лихие дела.
Правил всей этой клоакой тот самый импозантный мужчина, которого я приметил на диване во время первого боя. Звали его Лукьян Модестович. Поговаривали, что сам он попал в город совсем маленьким из какой-то деревни. То ли потерялся в Свердловске, то ли умерли родители, за давностью лет никто не помнил. Но маленький Лука прибился к рыночным щипачам и постепенно подмял под себя весь криминальный мир города, хитро стравливая между собой банды, расплодившиеся в переходные годы, чужими руками устраняя конкурентов.
Сейчас же это был влиятельный мужчина, которого и нынешняя власть опасалась трогать, слишком много лихого люда за ним стояло.
Нас познакомил Матвей, в тот день, когда я проиграл бой деревенскому мужику Степану, что подался в город на заработки и которого также, как когда-то меня, отыскал смотритель рынка. Стёпа был, как говорится, косая сажень в плечах, раза в два больше меня. Настоящий русский богатырь.
С ринга мне помог выползти Филька, подставив своё худосочное плечо. Опершись на угловую стойку, меня поджидал Матвей:"
"– Ц-ц-ц, Бугай, что ж ты так, – покачал он головой, глядя, как я харкаю кровью, – бывает, не повезло сегодня.
«Большой человек» сидел на том же диване, вальяжно развалившись и прижимая одной рукой к себе смазливую любовницу. Он смерил меня оценивающим взглядом, как товар на полке:
– Здравствуй, Бугай. Огорчил ты меня сегодня. Ставка проиграла, – процедил Лукьян Модестович сквозь зубы.
Я не знал, что ему ответить, сам едва держался на ногах, придумывая, как буду оправдываться перед Дарьей.
– Ты садись, – хлопнул он по дивану.
– Грязный я испачкаю.
Филька сорвался с места и притащил мне стул, на который я с удовольствием и опустился.
– Выпьешь? – бросил мне Лукьян Модестович.
– Н-нет, спасибо, – весь «ливер» сводило от боли, каждый вздох давался с трудом, с хрипом вырываясь из лёгких.
– Как знаешь, – прищурился он, придвинувшись ко мне ближе, – откуда ты сам? Кто такой будешь?
– Деревенский. Вот у родни обретаемся.
