В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
Полевые работы закончились, мы с отцом и мальчишками трудились по дому, подготавливая всё к зиме. Скоро снова надо в лес идти, за дровами. Осень, побаловав нас напоследок теплом, по утрам стала заковывать лужи ледяной слюдой, одевать ветки инеем. Похолодало, и вечерами, когда растапливали большую печь, в доме становилось уютно. Потрескивали дрова, наполняя избу жаром и неповторимым ароматом. Отец починял обувь, сбрую для лошади или что ещё. Мы выстругивали новые топорища, ручки для серпов, косовища. Даша пряла шерсть, вязала нам обновки, обучала этому и Танюшку.
А через неделю к нам заявился Тукай.
– Егор! – заорал он, едва подъехав к воротам, – верни мне детей! Мои они!
– Ты чего шумишь? – вышел я на улицу. – Что же не вспомнил, что они твои, когда мальчишки голодали?
Заметил, как выглянул из-за ворот Самир и затрясся от страха, убежал в дом.
– Это наши дела, семейные, – надулся Тукай, – детей учить требуется, что с неба ничего не падает, каждый кусок заработать надо.
Приехал он не один, взял с собой прихвостней, которые галдели, как стая сорок.
– А когда ты Равиля к ветке привязал? Это ты его чему учил? – гнев поднимался во мне удушливой волной; сжав кулаки, подошёл я к торгашу. – Тукай, ехал бы от греха. Мои теперь они сыновья, Бугаевы, и документы у нас имеются. Всё честь честью.
Он обернулся на смолкнувших мужичков из своей «свиты».
– Так, значит? Ну ничего, Бугай, сочтёмся ещё с тобой, – и стеганул плёткой жеребца, на котором приехал, со злости не рассчитав силы. Конь взвился на дыбы, чуть не сбросив всадника, и лихо припустил по дороге.
Вернувшись домой, увидел, что Равиль плачет у Даши на руках.
– Ты отдашь нас ему, папа Егор? – всхлипывая, спросил он.
– Что ты, малец, я что обещал? Навсегда вы теперь с нами. Вы же наши сыновья. Видел документы, которые дед привёз? И никто не сможет вас забрать."
"Самир забился на печку, бледный, глазёнки круглые от страха. Услышав мои слова, спустился.
– Дядьку Тукая все боятся, – тихо сказал мальчишка, – мы думали, что и вас запугает.
– Нет, братец, нас так просто не возьмёшь. За свою семью надо до последнего стоять.
Самир кивнул, задумавшись о чём-то. Равиль перестал плакать, улыбаясь сквозь слёзы, слушая, как Даша что-то шепчет ему на ухо.
Постепенно дети успокоились, перестали вздрагивать от каждого шороха, и жизнь вошла в свою колею. Только здесь и сейчас я почувствовал, что по-настоящему живу. Все мои победы и поединки теперь выглядели такими ненужными. Ярмарка тщеславия, не более.
