В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
А там, значится, покумекали приезжие и деревенские и решили меня кулаком назначить. Так, пока они лясы точили, моя Маруська, значится, домой прибегла, всё рассказала. Видали мы ужо, как раскулачивают лихо. Всё отымут, что в избе есть, да и хаты на оставят. За час собралась жинка моя с дочками, трое их у нас. Из дома забирать ничего не стали. Старика-отца и матушку с ними отправил. Скот вывели, оставили козу ледащую, да корову старую. И отослал их к брату, что за два дён пути от нас живёт. Только и успели. На следующий день поналетели стервятники, всё пытали, куда скот дел, морду разбили в кровь.
– Думаешь, у брата до них не доберутся?
– Спрячет, найдёт куда. Хоть на заимку в лесу. Есть у них одна, для охотников поставили. А скот продаст и ладно всё будет.
– Тогда и правда повезло, – согласился я.
К нашему разговору прислушивался высокий мужик, тощий, как жердь, с длинным подвижным носом, что, казалось, жил своей жизнью.
– Эх, кабы нам твоё везение, – вздохнул он грустно.
– А с вами как? – оживился Карп.
– Не ведали, что такая напасть приключится. Небогатые мы. Коровка одна, пяток овечек, да землица. Со старшим сыном, – он указал на паренька, такого же худого, как сам, – пахали, сеяли. Лён у нас был. Жинка с дочками потом вычёсывали да пряли.
"– Ни кого-то они не жалеют. Мы для них не люди вовсе, – подхватил вслед за тощим седой как лунь, невысокий мужик, с задубевшей, тёмной от въевшегося загара, кожей, – к нам в дом вломились, мы спали. Стали вещи собирать, из-под мамки слепой, что на печке с детьми была, вытащили матрас, с ног валенки сняли. Её саму скинули на пол, а она слепая… Встать не могла. Нас к ней не пустили, хотя жена уж как просила, плакала.
