В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
– Биться тоже до смерти придётся?
– Как скажет Андрей Ефимович, – развёл дед руками.
– Не буду, – нахмурился я, – крови на совести только не хватало.
– Подумай, – вкрадчиво промолвил старик, – этим людишкам всё равно где подыхать. В шахте или в драке. С тобой-то быстрее будет. Видал я, как ты ловко справился.
Мне претило становиться убийцей, но и шанс спасти от голодной смерти Пашку упускать не хотелось. Другого выхода я не видел. Той пайки, что мне давали, не хватало и на одного, делиться нечем. К тому же это возможность для побега.
– Если не до смерти и не калечить, то я соглашусь.
– Боюсь, так неинтересно ему будет, но спрошу. Ты, главное, сразу не побеждай, тяни, приёмчики какие, чтобы увлекательно было.
– Постараюсь, – буркнул я.
Затея мне совершенно не нравилась, но с неё мог выйти толк.
– Чего взамен хочешь? На заготовку дров? Или в столовую направить, если себя хорошо покажешь.
– Мне послабления не надо. Пусть пайку моим добавит. И бой не чаще одного раза в неделю.
– Твои кто?
– «Доходяги». Я покажу.
– Гордый, стал быть, – неодобрительно глянул Старый.
– Какой есть…
– Иди. Я тебя найду, – дед развернулся, сложив руки за спиной, привычка давнего «сидельца», и пошёл к бараку уголовников. Их и «политических» всегда селили в разных строениях, чтобы «блатные» не борзели и не обирали не приспособленных к лагерному быту интеллигентов.
Осмотревшись, не идёт ли кто из часовых, поспешил к бараку. И вовремя. Возле печки была возня, трое насели на Мишу, сдирая с него тулуп.
– Да что за день такой, – сказал я сам себе, – ну-ка, посторонись!
Пара чувствительных ударов и «экспроприаторы» отстали от моего соседа.
– Вы чего творите? Совсем оскотинились? – Я наклонился к Мише, подал руку, помогая подняться.
– Ты нас не стыди, – ответил один из троицы, патлатый тип, как волк из «Ну, погоди!», – кажный день мёрзнем и мёрзнем.
– Потому последнее отнять надо, чтобы он от мороза помер? – Я рефлекторно сжал кулаки и патлатый шарахнулся в сторону.
– Дадут ему казённое, – не унимался тип."
"– Вот сам казённое и поносишь… Кто посмеет чужое взять, отобрать или покрасть, сам лично зашибу, – я не стал повышать голос, гнев нашёл свой выход, клокоча в груди яростным пламенем, возможно, оттого каждое негромко произнесённое слово разнеслось по всему бараку, ударилось в тёмные углы, и было услышано всеми присутствующими.
Никто не посмел что-то вякнуть против. Все молчали.
