В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
Только потрескивали дрова в печке. Ко мне подошёл Григорий, невозмутимый, как всегда.
– А я помогу. Ишь до чего дожили, спать в валенках ложимся, чтобы не украли!
Рядом встал Миша и Пашка, робко отступив за мою спину под взглядами заключённых. Поднимались ещё мужики, и подумалось мне, что не всё ещё потеряно. И в лагере можно оставаться людьми.
А потом вспомнился Старый. И радость утихла. Смогу ли я не запятнать себя кровью? Если Чигурову затея понравится, он вынудит меня драться так или иначе. Зря согласился. Сожаление запоздало, что-то подсказывало мне – не отвертеться теперь от Старого.
Дед подошёл ко мне через три дня в столовой.
– Бугай, отойдём, – кивнул он в сторону.
Григорий потеснился, пропуская меня, проводив задумчивым взглядом.
Мы отошли к окну, Старый отогнал мужичка, что трепетно выбирал крошки махорки из самодельного кисета, сворачивая «козью ножку».
– Чигуров согласился на твои условия. Любопытно ему стало, – повернулся ко мне дед.
– Но это не значит, что он не велит убивать или калечить?
– Начальству не прикажешь, – кивнул старик, – и отказаться ты не можешь.
Я описал Васю и Пашку, не решаясь тыкать в них пальцами, не надо лишних разговоров. Дед кивнул.
– С завтрашнего дня. И бой. Завтра. После ужина. Не подведи меня, Бугай, – похлопал старик по плечу.
– Что за дела у тебя со Старым? – хмуро спросил Гриша, когда я вернулся на место.
– Не обессудь, но это личное, – ответил я.
Сосед мой хмыкнул:
– Смотри, как бы потом общественным расстрелом не обернулось.
– Спасибо, что предупредил, – кивнул я, чувствуя, как стягивается на моей шее невидимая удавка. Пускай. Это хоть какой-то шанс для побега. Может, и глядеть за мной не так пристально будут, как за остальными. Кто знает.
Глава 25
От работы я не отказался и на лёгкий труд не перешёл, как предлагал Старый. Это было бы неправильно. И не потому, что во мне заговорило излишнее благородство. Но сидеть с сытой рожей, когда вокруг тебя все остальные едва живые от голода и непосильного труда… Неправильно это. Меня отец всегда учил, что должно вместе со всеми быть, хоть в семье, хоть в родной деревне. Горе – помогать всем миром, радость – делить тоже на всех.
