В мглах полуночи затаился секрет времени — мир застыл, а потоки желаний переливались стихией бездны. Здесь время кружит цирково, как призрака-волшебника над непробиваемой дверью вечности, и лишь тонкий шепот подсказывает о том, что есть суть за стенами мира нашего.
На миг Басевичу показалось, что в ладони у комиссионера что-то блеснуло остро и прощально. Крошечная, не больше спичечной головки, голубоватая точка, которую мятолицый тщательно упрятал внутрь развинчивающейся пуговицы на рукаве своего видавшего виды пальто.
Басевичу стало горько и грустно, хотя реально он не ощущал пропажи. Легкие дышали, сердце билось, желудок исправно переваривал питательную кашицу, мозг бодро щелкал логические задачки. Организм не заметил исчезновения эйдоса.
Получив, что ему было нужно, комиссионер зашаркал к выходу, но, сделав несколько шагов, хлопнул себя по лбу и обернулся.
– Ах да, совсем забыл! Ежели после смерти путаница какая возникнет, мол, эйдос куда дел, то-се, непорядок какой – скажешь, мол, мой эйдос записан за Тухломоном! Они там поймут, не впервой! – деловито пояснил он.
Посетовав еще разок на низкие гонорары и оставив застывшего теоретика искусства стоять в кухне, мятолицый комиссионер вышел на лестничную площадку и аккуратно прикрыл за собой дверь.
* * *На лестнице Тухломон достал маленькую записную книжку и с наслаждением поставил жирный крест.
– Еще один! – пробормотал он с особой значительностью и, крайне довольный собой, стал спускаться по лестнице. Комиссионеры обожают заплеванные лестницы, одежду, обувь и все прочее, что сближает их с лопухоидами и позволяет быть хоть чем-то, вместо того, чтобы быть ничем.
Он спустился до третьего этажа, как вдруг что-то заставило его испытать острую тревогу.
"Принюхиваясь и приглядываясь, Тухломон медленно стал спускаться.
