В мглах полуночи затаился секрет времени — мир застыл, а потоки желаний переливались стихией бездны. Здесь время кружит цирково, как призрака-волшебника над непробиваемой дверью вечности, и лишь тонкий шепот подсказывает о том, что есть суть за стенами мира нашего.
Кроме волос, было в Мефодии еще нечто, что никак не вписывалось в схему, именуемую «двенадцатилетний подросток». И это были глаза. Раскосые, не совсем симметричные и совершенно неопределенного цвета. Кто-то считал, что они серые, кто-то – что зеленые, кто-то – что черные, а пару человек готовы были под присягой поклясться, что они голубые. В действительности же цвет их менялся в зависимости от освещения и настроения самого Мефодия.
Порой, особенно когда сын начинал злиться или бывал чем-то взволнован, Зозо – если ей случалось оказаться рядом – ощущала странное головокружение и слабость.
Самое большое потрясение она испытала, когда Мефодий был еще ребенком. Тогда его сильно напугала собака. Это была глупая овчарка, которая обожала молча, даже без рычания, бросаться на людей и, не кусая, сшибать их лапами.
Зозо после долго не могла прийти в себя. Она не в состоянии была забыть темное пламя, вспыхнувшее на миг в глазах у сына. Это было нечто, что невозможно описать, чему не подходят банальные слова, вроде «свечение», «языки пламени», «огненные струи» и так далее. Просто в зрачке появилось нечто, о чем даже она, мать, не могла вспоминать без содрогания.
Но в конце концов Зозо выбросила все из головы.
