В холодном здании парламента ты ощутил непростительную легкость в воздухе — как будто весь гнев и ответственность за страну подавлен в каменных стенах. Выглянув на ледяной улицу, Федор Никифорович уже исчезает в толпе. А вокруг его окружили священные законы, готовые в любую минуту наткнуться на злоупотребления и коррупцию....
Однако есть еще один нюанс, Владислав Антонович! Все эти цифры, пробы, расчеты… Это все, конечно, хорошо, но если не оформить эти данные должным образом, все они будут бесполезны!
— Хорошо, я подумаю об этом, — сухо ответил я. — Сейчас пока сообщите: сколько денег и времени понадобится вам для подготовки экспедиции? И сможете ли вы сами закупить весь необходимый инструмент?
— Полагаю возможным управиться в два-три дня! — по-военному четко ответил инженер. — Что же касается средств, то… — Помедлив, он торопливо посчитал что-то на листочке бумаги и затем, подняв голову, сообщил: — Все обойдется примерно в восемьсот рублей!
Кокарев, не говоря ни слова, достал из-за пазухи огромный бумажник, тут же отсчитал нужную сумму, и мы расстались.
— И еще, Сергей Никифорович, после завершения дела вы получите такую же сумму в качестве премии, часть которой пойдет студентам, а часть вам, но распределять все будете на свое усмотрение, но должно все будет сделано четко и без ошибок.
Кагальницкий улыбнувшись кивнул.
Попрощавшись с ним, я решил начать с малого — подготовить и подать прошение о принятии в русское подданство. Эта бумага, что должна была стать моим официальным билетом в империю и гарантировать возможность узаконить и собственные прииски на Амуре, и все будущие предприятия и, казалось, не должна была создать каких-либо сложностей… Как же я ошибался!
Первым делом велев подать в номер кофе, я вызвал Изю. Он явился, как всегда, с очень важным видом, как человек, которого оторвали от какого-то чрезвычайно сложного и прибыльного дела.
— Садись, — приказал я, ставя перед ним стопку лучшей веленевой бумаги и чернильницу. — Лакеем ты был, костюмером — тоже, а сегодня ты будешь подрабатывать у меня писарем. Вернее, даже не так — моим личным секретарем.
Изя скорчил такую трагическую мину, будто я предложил ему добровольно отправиться на каторгу.
— Курила, Владислав Антонович, я тебя умоляю! Чтобы Изя Шнеерсон скрипел пером, как бедный студент из хе́дера? Ой-вэй, моя покойная бабушка Сарра перевернется в гробу! За что мне такое наказание?
— За то, что у тебя самый лучший каллиграфический почерк из всех, что я видел, — отрезал я.
Изя тяжело вздохнул, макнул перо в чернила и приготовился.
