В холодном здании парламента ты ощутил непростительную легкость в воздухе — как будто весь гнев и ответственность за страну подавлен в каменных стенах. Выглянув на ледяной улицу, Федор Никифорович уже исчезает в толпе. А вокруг его окружили священные законы, готовые в любую минуту наткнуться на злоупотребления и коррупцию....
— «Его сиятельству, князю, генерал-адъютанту, санкт-петербургскому военному генерал-губернатору Александру Аркадьевичу Суворову-Рымникскому…»
— Таки одну минуточку! — встрепенулся Изя. — Суворову-Рымникскому? Тому самому? Это что же, мы пишем сейчас самому внуку генералиссимуса? Может, стоит начать как-то поизысканнее? Что-нибудь вроде: «Светлейшему отпрыску величайшего из полководцев, чья слава гремит в веках…»
— Прекрати паясничать, — оборвал я его. — Ты Шнеерсон, а не Державин, и это не ода, а официальный документ.
Он скрипел пером, старательно выводя витиеватые буквы.
— С новой строки. «Имея честь находиться под покровительством законов Российской империи и став свидетелем ее неоспоримого величия и мощи…»
— «Неоспоримого величия»… — пробормотал Изя себе под нос. — А про дороги и дураков писать не будем?
— Изя!
— Молчу, молчу! Пишу: «…величия и мощи». Это хорошо звучит. Величаво и мощно!
— Да заткнись ты уже!
— Ой-вэй, ты уверен, что к генерал-губернатору стоит так фривольно обращаться? Понял.
— «…я, нижеподписавшийся, проникся глубочайшим и искренним желанием направить остаток дней моих, равно как и все мои капиталы, промышленные знания и европейский опыт на пользу и процветание моего нового Отечества».
— «Остаток дней моих»? — Изя поднял на меня свои хитрые маслянистые глазки. — Курила, тебе еще и тридцати нет. Таки ты собрался завтра помирать? Может, напишем по-другому? Например «посвятить мои лучшие годы»? А то князь Суворов подумает, что к нему пришел какой-то больной старик, который хочет отдать концы в России, чтобы не платить налог на наследство в Австрии.
В его словах был резон. Что ни говори, Изя, вертевшийся в течение своей бурной жизни в самых разных кругах, обладал врожденным чутьем на правильные формулировки, равно как и на то, как слово отзовется в душе чиновника.
— Хорошо, — согласился я. — Пиши: «…направить все мои силы и капиталы…» Так лучше?
— Таки небо и земля! — удовлетворенно кивнул он.
Я продолжил диктовать, а Изя, как опытный торговец, тут же переводил мои слова на язык лести, понятный любому бюрократу. Мои «твердые намерения» он превращал в «горячее рвение», а «взаимовыгодное сотрудничество» — в «счастливую возможность служить интересам империи».
