В холодном здании парламента ты ощутил непростительную легкость в воздухе — как будто весь гнев и ответственность за страну подавлен в каменных стенах. Выглянув на ледяной улицу, Федор Никифорович уже исчезает в толпе. А вокруг его окружили священные законы, готовые в любую минуту наткнуться на злоупотребления и коррупцию....
Как потерпевший, вы имеете право присутствовать.
Я слушал его с вежливым, но совершенно отстраненным видом. Судьба этого несчастного унтер-офицера меня не интересовала.
— Благодарю за информацию, господин полковник, — сказал я, давая понять, что разговор окончен.
Про себя же заметил, видимо, Долгоруков вчера хорошо накрутил всем хвосты, раз аж с самого утра примчались.
После ухода Липранди я еще долго сидел в кресле у окна. Странно, но его визит и рассказ о покушении заставили меня думать не о врагах, а о друзьях.
Я подумал об Ольге Левицкой. Я так давно не давал о себе знать, погруженный в петербургские интриги. Как она там, в имении? Все ли у них в порядке? Нужно немедленно отправить ей телеграмму, просто чтобы сказать, что я жив и помню о них.
Затем я вспомнил о сенаторе Глебове. Нужно было сообщить ему о моем успехе у великого князя и еще раз поблагодарить за его неоценимую помощь. Без него ничего бы не вышло.
Я уже взял лист бумаги, чтобы набросать тексты, как в дверь снова постучали.
— Ваше высокородие, — поклонился он, — внизу вас ожидает господин. Представился Мышляевым.
Мысли о светлом будущем и друзьях мгновенно улетучились, сметенные этим именем. Старые, кровавые долги, о которых я почти забыл в эйфории победы, напомнили о себе. Я понял, что есть еще одно дело, которое нужно закончить.
Глава 24
Глава 24
— Проси, — коротко бросил я слуге.
«Как легко меня можно найти, оказывается», — промелькнула мысль в голове.
Я внутренне приготовился к сложному разговору.
Это был совершенно другой Мышляев. Исчез и наглый бретер, и сломленный заложник из его собственной квартиры. Передо мной стоял гвардейский офицер, бледный, осунувшийся, но державшийся с последним отчаянным достоинством. Войдя, он остановился посреди комнаты, глядя на меня прямо, без страха, но как будто с какой-то потаенной тоской.
— Чем обязан, господин Мышляев? — любезным тоном спросил я, уже, впрочем, догадываясь, зачем он явился.
К чести ротмистра, он не стал ходить вокруг да около.
— Господин Тарановский. Я выполнил свою часть уговора. Барон д’Онкло мертв, — прямо и без эмоций, как офицер, докладывающий начальству о проведенной операции, сообщил он.
— Ну как же, весьма наслышан! — бодро отозвался я. — Очень, очень рад, что Фортуна повернулась к вам лицом, а к барону — кхм, другим местом!
— Но теперь у меня проблемы, — тем же глухим голосом продолжил ротмистр.
