В холодном здании парламента ты ощутил непростительную легкость в воздухе — как будто весь гнев и ответственность за страну подавлен в каменных стенах. Выглянув на ледяной улицу, Федор Никифорович уже исчезает в толпе. А вокруг его окружили священные законы, готовые в любую минуту наткнуться на злоупотребления и коррупцию....
Убедившись, что остался один, я поймал лихача и через десять минут уже поднимался по знакомой лестнице в кабинет сенатора Глебова. Войдя внутрь, я не без удивления понял, что был не первым его гостем. Сам сенатор сидел за своим массивным столом, у окна стоял сияющий Федор Плевак, а навстречу мне, взмахивая руками, радостно, как миттельшнауцер, бросился неугомонный Изя.
— Наконец-то! — воскликнул он, схватив меня за рукав. — Ой-вэй, ты не представляешь, что это было! Такое дело! Эти французы… это не люди, это натуральные хорьки в цилиндрах! Такие съели бы всю Россию и не подавились!"
"— Позвольте мне, Зосим Исаевич, ввести в курс дела господина Тарановского! — раздался спокойный, но веский голос Глебова.
Я сел. Плевак, переполняемый гордостью от сопричастности к великому делу, скромно пристроился на краешке стула, сжимая в руках пухлую папку с бумагами.
— Итак, — начал Глебов, раскладывая на столе несколько листов с гербовой бумагой.
Он взял один из листов.
— Начнем с малого, с того, с чего все и началось. Мы копнули глубже и выяснили, что это не единичный случай, а их излюбленный метод. Вот, например, Петушинский уезд.
— Очевидно, через землю вдовы, — предположил я.
— Именно! — кивнул Глебов. — Но самое интересное в отчетах, которые месье Рекамье и его команда представили в правление Общества и барону Штиглицу.
Изя не выдержал и снова всплеснул руками.
