В холодном здании парламента ты ощутил непростительную легкость в воздухе — как будто весь гнев и ответственность за страну подавлен в каменных стенах. Выглянув на ледяной улицу, Федор Никифорович уже исчезает в толпе. А вокруг его окружили священные законы, готовые в любую минуту наткнуться на злоупотребления и коррупцию....
И выводы эти, увы, неутешительны!
— Александр Иосафович! Видите ли, в чем дело, нам с господином Кокоревым надобно ехать в Петербург, просить великого князя Константина Николаевича об аудиенции, дабы попробовать повлиять на судьбу этого злосчастного для России предприятия. И для весомости наших доводов надобно иметь некоторые письменные, вы понимаете, письменные сведения.
Сенатор покачал головой."
"— Отчет должен быть утвержден главной департамента и обер-прокурором Сената. Это небыстрое дело. Все, что я могу дать вам, — это личное письмо к князю, где я в частном порядке изложу все, что видел и слышал.
Через полчаса с письмом сенатора Глебова на руках я в сопровождении Изи отправился на Ильинку.
— Теперь в Петербург! — решил Кокорев, едва услышав наш рассказ. — Немедля! С этим документом нас примет сам великий князь Константин Николаевич. Он хоть и либерал, но воровства и обмана на государственный счет не терпит!
Мы выехали с Николаевского вокзала первым же утренним поездом. Чтобы еще раз не поймать хвост, я переночевал прямо в конторе Кокорева, на двух приставленных друг к другу креслах. Я смотрел, как за окном проносятся подмосковные деревни, а Кокорев, откинувшись на мягкую спинку дивана в купе первого класса, рассуждал вслух скорее для себя, чем для меня.
— Все у нас в России не по-людски, Владислав Антонович, все через одно место, — ворчал он, поглаживая свою окладистую бороду. — Взять хоть эту дорогу. Строим, пыжимся, гордимся… А чем гордиться-то? Ты посмотри вокруг.
Он постучал костяшкой пальца по полированной деревянной панели купе.
— Вагон, в котором мы едем, английской работы, фирмы «Глостер».
Он тяжело вздохнул.
