Весной 1945 года майор Федор Седых привозит в батальон молодую немку-беженку Линду и поселяет её рядом со своей комнатой. Этот дерзкий поступок вызывает волну скандала и осуждения среди офицеров. Перед героями встанет испытание любовью и долгом в последние дни войны.
Все равно, судя по отсутствию погон у двоих, это были презренные дезертиры, ничего другого и не заслуживающие, – а третий, судя по форме, вообще недочеловек-славянин, тоже явный дезертир.
Нет, наш тиролец никого из них не убивал (по крайней мере, так он клялся и божился), он вообще стоял тогда в боевом охранении, поодаль, и сменился, когда их уже закапывали…
Разведка за пределами леса? Нет, никакой разведки они не вели – очень уж близко от опушки проходил автобан, где постоянно ездили русские машины, могли и заметить. В конце концов, не было приказа вести разведку. Тиролец, хитро посверкивая глазками, добавил: даже если такой приказ и пришел, обер-лейтенант выполнять его не стал, опасаясь за свою драгоценную шкуру. Мало ли отговорок в такой ситуации можно придумать.
В общем, он пел что твой Шаляпин. И я в который раз вспомнил тех редких пленных, что доводилось видеть летом сорок первого. Да, те были совсем другими: самоуверенные, даже нахальные. Один рыжий фельдфебель-сапер заявил даже:
– Плен – иногда неизбежность на войне. Господа офицеры, я с начала войны трижды был в плену: в Польше, во Франции, в Югославии, и самый долгий длился три дня. Так что и у вас не задержусь.
Правда, когда ему объяснили, что он и в самом деле у нас не задержится, хотя и по совершенно другим причинам, и повели на расстрел, рыжий, убедившись, что с ним не шутят, стал очень словоохотливым и быстро выложил то, что нас интересовало…
Когда Анжеров закончил с тирольцем, я уехал к себе. Не было смысла там больше оставаться. Остальные будут рассказывать примерно то же самое, все, что мне требовалось, я узнал, а остальное узнаю от смершевцев.
…Разведка, все девять человек, ушла по безопасному теперь лесу ближе к сумеркам – чтобы с темнотой пройти через заслон, как обычно, в совершеннейшую неизвестность. Сабитов должен был вернуться через сутки, Мазуров – через трое. Я часа два проторчал на передке, и на той стороне все было спокойно. Вернулся домой, где в гостиной уже развернули рацию для связи с группами, и две радистки должны были дежурить посменно по двенадцать часов.
Первым откликнулся Сабитов – перешел благополучно, не замечен, начинают поиск. Часом позже отозвался Мазуров – то же самое. Теперь должно было наступить долгое радиомолчание – им полагалось докладывать только в случае чего-то экстренного, по четко оговоренному списку. Время подходило к полуночи, и можно было со спокойней совестью отправляться спать – истины ради, не в свою комнату.
