Автор
В старом доме на острове, где нет времени, доктор Сондерс посвящает утро чашке кофе. Все вокруг словно замерло в вечности, а он — лишь один из немногих, кто живет здесь настоящим. Открыв старое окно, он видит сердце острова, засылающееся в сон. Этот уголок времени кажется бесконечным, пока дверь не распахивается на шум волн и далекий крик птицы....
Ты совершенно измучен. Утром тебе будет легче во всем разобраться.
— Не могу я туда вернуться. Я ненавижу люггер. Если бы вы знали, сколько раз я просыпался в холодном поту, потому что мне снилось, как открывают дверь камеры, чтобы вести меня на виселицу! А теперь Эрик лежит с разможженным черепом. Господи, как будто я смогу уснуть!
— Ну, так приляг в этом кресле. Я иду спать.
— Спасибо. Ложитесь. Вам не помешает, если я закурю?
— Я тебе помогу. Что толку лежать без сна?
Доктор вынул шприц и впрыснул Фреду морфий.
Глава двадцать седьмая"
"Доктор проснулся, когда A-Кай принес ему чашку чаю. A-Кай отдернул сетку и поднял жалюзи, чтобы впустить в комнату день. Окна выходили в запущенный, одичавший сад, где росло несколько пальм, банановые деревья, огромные широкие листья которых все еще блестели росой после ночи, и растрепанные, но все же великолепные коричные деревья. Комната наполнилась зеленоватым светом и прохладой.
— Разбудить его? — спросил А-Кай.
— Не надо.
Пока он спал, на душе у него был покой. Пробуждение принесет ему горе. Странный мальчик. Кто бы мог подумать, что он окажется так чуток к Доброте? Ведь хотя сам он этого не понимал, хотя он облекал свои чувства в неловкие, корявые слова, сомнений нет — потрясла его в Эрике, вызвала самому ему непонятное восхищение, заставила увидеть, что тот не такой, как все, не что иное, как простая, бесхитростная Доброта, горевшая в датчанине ровным и ясным светом.
— Ни к чему хорошему она не ведет, — сказал сам себе доктор с хмурой улыбкой, поднимаясь с постели.
Он подошел к зеркалу и уставился в него.
