Вечер Пасхи омрачается кражей из банка. Галопуемый народ мчится к соборам за свечахами, но никто не предвидит, что дверь сейфа распахнулась именно тогда, когда ворует грабитель. Вокруг царского города роется тьма, и лишь вспышки сигнальных фонарей указывают на опасность....
— Как же ты, Савелий, неужели откажешься? — Малыш поднял на медвежатника коровьи и слегка наивные глаза. Кроткое выражение никак не вязалось с его огромными кулаками, практически черными от множества наколок.
— Нет, не откажусь, — честно признался Родионов. — Эти деньги я отдаю в приют. Мне бы хотелось, чтобы вы мне не отказали в любезности и передали их в попечительский совет.
С минуту храпы удивленно переглядывались — уж не шутит ли Савелий?
Затяжное молчание нарушил хозяин:
— Чудной ты, Савелий! Взял бы денежки да жил бы, как хотел.
— Мне трудно вам объяснить, бродяги, — спокойно вымолвил Савелий, — но с некоторых пор деньги меня не интересуют.
Савелий надел шляпу, взял в руки трость и мгновенно превратился в молодого буржуа, завернувшего в разбойный катран ради остроты ощущений. И, судя по его чуть озабоченному лицу, можно было сделать смелое предположение, что праздный господин вполне остался доволен увиденным.
Глава 53
Парамон редко покидал дом. Для него Хитровка была едва ли не целым миром, где он находил приют и успокоение от многих разбойных дел и кроткого собеседника в лице Душечки. Если и случалась нужда покидать Хитров рынок, то он, как и следовало знатному вельможе, выходил в сопровождении двух десятков урок, которые стерегли своего главаря не менее бдительно, чем гвардейский караул его императорское величество.
В этот раз, вопреки ожиданию, Парамон пришел один.
— Здравствуй, Савелий.
Родионов не удивился его появлению, точно как и тому, что старик сумел бесшумно открыть четыре замка и бестелесным ангелом миновать скрипучие половицы.
— Как нашел? — буркнул Савелий, едва поздоровавшись.
Старик неопределенно хмыкнул.
— Ах да, я все время забываю, что у тебя сыск работает не хуже, чем в полиции.
— А ты изменился, Савелий, — неопределенно отозвался старик Парамон. Трудно было понять, что в его голосе было больше: сожаления об ушедшем времени или радости от состоявшейся встречи.
— Что поделаешь, Парамон. Стареем! Это только ты не изменяешься.
