Последний снаряд грянул особенно сильно, не долетев до Кати нескольких метров. Её отбросило в сторону, и некоторое время она ничего не слышала и не видела, пока не преодолела накатившее чувство дурноты. Стонущие, кричащие, окровавленные люди требовали немедленной помощи. Катя разорвала зубами индивидуальный пакет. Голова тряслась, а руки дрожали.
Глядеть по сторонам не хватало сил, и она видела только то, что впереди неё, ползая по лужам из крови и осколкам битых кирпичей. Когда закончились перевязочные материалы, Катя выпрямилась, поискав глазами Марусю."
"Маруся лежала около стены, подтянув колени к голове, и под ней расплывалась огромная тёмная лужа.
— Маруся!
Качнувшись всем телом, Катя пошла к ней напрямик, как слепая, спотыкаясь о раненых и убитых.
— Маруся, Марусенька!
Маруся подняла на неё глаза, полные муки, и беззвучно пошевелила губами. Санитарная сумка была у неё под боком, не позволяя достать бинты, чтобы перетянуть рану. Катя осторожно потянула за уголок сумки.
Накатившее отчаяние оказалась таким сильным, что Катя едва не завыла:
— Кто-нибудь, помогите!
Маруся снова шевельнула губами.
— Марусенька, что?
В горячей испарине Катя прильнула щекой к её щеке.
Звон в ушах достиг апогея, пульсируя болью в висках, поэтому Марусины слова прозвучали с железным оттенком:
— Три наряда вне очереди, Ясина.
Марусины колени резко дёрнулись, почти вонзившись в живот, и замерли.
Разум отталкивал случившееся.
«Этого не может быть, Марусенька. Ты только ранена, ты не убита», — билось в голове у Кати, вырываясь наружу бессильным мычанием. Она безуспешно попыталась разогнуть сомкнутые руки Маруси, сжатые в предсмертной судороге.
Катя испытала ощущение нереальности, когда надо сделать усилие, тряхнуть головой и вынырнуть из тяжёлого кошмара, чтобы увидеть, как они с Марусей идут по улице и нет никакого обстрела, а впереди ждут выговор и суровое взыскание.
— Маруся, Маруся, Маруся! — Она вытащила из-под мёртвой Маруси санитарную сумку, наугад нащупывая пальцами свежие скатки бинтов. Поодаль исходил на крик седой старик, сучивший ногами, словно жук, наколотый на булавку. Когда Катя его перевязывала, старик хватал её за руки и не давал прикоснуться к ране.
В казарму Катя пришла вся в крови, в пыли, в слезах, которые промывали дорожки на пыльных щеках.
Увидев её, дневальная Лена отшатнулась, а когда Катя сказала, что Маруся погибла, закрыла лицо руками и мешком рухнула на каменные ступени.
С твёрдым лицом Катя дошла до своей койки, вытерла слёзы полотенцем и громко сказала, так, чтоб слышали все девушки:
— За самоволку мне назначено три наряда вне очереди.
* * *Батюшка в светлом облачении вёл торжественную службу.