На застуженном земле снег мерцал холодным серым оттенком в свете звезд Росс-128, казавшимся грязно-розовым на фоне неба. Мягкий хлопок в ладонях превращался в тяжелый снежный шар. Пробуя силу и точность броска, я стерпел первый попытку — метров тридцать пушкой вылетел снег в сторону казарм второго взвода. Ухмыльнувшись победе,我又开始搓第二个雪球，瞄准门口的哨兵。...
– И все-таки?
Андрей вздохнул.
– Помнишь, как Слуг убивал? Я помню… помню, как они кричали внутри себя. Слышал их голоса.
– Я не убивал!
– Ты вернул им совесть, да. Но не обманывай себя, ты их убил так же верно, как если бы головы отрезал. А Прежние, Инсеки… все, кто идут к сингулярности, выбивая смыслы из других… что будет, если доказать им, что они – зло? Ведь зло никогда не признает себя злом, оно ищет оправдания, объяснения, доказательства своей правоты.
Я горько рассмеялся.
– Что, и у них совесть проснется? Прежние расплачутся, Инсеки зарыдают? «Ах, что ж мы делаем-то…»
Андрей осекся.
– Нет. Нет там уже совести, пожалуй. Даже у самых юных компонентов – нет. Но они боятся! Вот это помни!
Он опять высунул голову из-под плаща, вздохнул и принялся его расстегивать.
– Оставьте! – воскликнул я.
– Нельзя, Максим! Как голоса стихли, я вспоминать начал, а не надо людям такие вещи вспоминать, люди от этого портятся, – Андрей горько улыбнулся.
Он посмотрел на памятник и забормотал, расстегивая пуговицу за пуговицей:
– Прощай, позабудь и не обессудь. А письма сожги, как мост. Да будет мужественным твой путь, да будет он прям и прост. Да будет во мгле для тебя гореть звездная мишура, да будет надежда ладони греть у твоего костра…
– Не надо… – попросил я. – Останьтесь!
– Да будут метели, снега, дожди и бешеный рев огня, да будет удач у тебя впереди больше, чем у меня.
Мгновение он стоял в расстегнутом плаще, неловко вытаскивая руки из рукавов, смотрел на меня, и глаза его туманились, когда возвращался тот «шум», что он глушил алкоголем и стихами, – шум чужих мыслей.
– А теперь беги! – бросая мне плащ, сказал Андрей.
Я машинально поймал плащ.
– Они идут… – прошептал бомж. И нахмурился, будто пытаясь осознать, о чем говорит.
Но я его уже не слушал.
Я бежал. Напрямик, перепрыгивая через бордюры и клумбы. Мимо качелей, мимо бронзовой девочки, несущей бронзовые цветы бронзовому поэту. Через Поварскую, по Скатертному, потом по Столовому – что-то во мне подсказало, что так будет чуть-чуть быстрее, словно в голове заработали компас и навигатор.
