В библиотеке сидел обычный мужчина, казалось бы ничем не выделяющийся в толпе. Однако его взгляд на "объект" – невыразительную девушку, которая каждый день совершала однообразные походы к работе и обратно – был странен. Этот объект выглядел так, словно его создали из недоразработанной субстанции жизни: высокая и костлявая, она часто заходила в гастроном "Речного вокзала", чтобы приобрести простой набор продуктов, напоминающий серую погоду....
Я не предъявляю вам никаких обвинений, я просто хочу знать, где был Леонид Андреевич в ту ночь. Я знаю, что он поехал искать Сергея и что вы, Лидия Петровна, несколько раз звонили своему младшему сыну и очень волновались потому, что его не было дома. Где был ваш муж? И где был ваш сын?
Впервые в жизни Андрей своими глазами увидел, как у человека пропало лицо. Оно только что было и даже выражало негодование и презрение и еще какие-то сложные чувства, и вдруг оно исчезло. Лица, по крайней мере того, что было, внезапно не стало.
Андрей отвернулся.
Уцепившись длинными костлявыми пальцами за край стола, Мерцалов-отец сел обратно в кресло, и рука его как будто помимо его воли бессильно поехала по наборной деревянной крышке и потащила за собой бумаги, газеты, ручки, подставку для щегольской английской трубочки.
Андрей смотрел, как все это исчезает за краем стола и с шуршанием валится на пол.
Ему было совершенно наплевать на этих людей. Он не верил в их чувства и не хотел им сочувствовать. Они-то как раз были для него просто работой.
Сергей не был. И Ирина не была. И Клава Ковалева не была тоже. А эти двое интересовали майора Ларионова постольку, поскольку могли сообщить ему нечто такое, чего он пока не знал сам.
– Мы ждем, – сказал он майорским голосом. – Поторопитесь, пожалуйста.
– Да, – даже не сказал, а выдохнул Леонид Андреевич Мерцалов и стал шарить рукой по столу в поисках своей трубочки.
– Леня, перестань, – приказала Лидия Петровна, но как-то жалобно приказала, без прежнего королевского высокомерия.
– Лида, Лида… – забормотал Леонид Андреевич и прикрыл глаза. Морщинистые веки дрожали, на старческих ресницах показались слезы. Андрей смотрел ему в лицо, и ему казалось, что он присутствует на репетиции трагедии “Макбет”.
– Да! – вдруг снова страстно воскликнул Леонид Андреевич. – Да! Мне придется сказать вам, но знайте, что он ни в чем не может быть виноват. Ни в чем… Он просто очень самолюбивый, очень ранимый и очень гордый мальчик.
– Кто? – спросил Полевой, которому тоже надоела вся эта почти шекспировская петрушка.
