В безмолвии океана, лишь плеск воды и скрип крыльев чаек нарушали тишину. Маленький кораблик под ветром дрожал, и вот вновь командир призывал своего напарника: "Сафар, залезай, посмотри! Они там не прятятся." Легкий как кот Сафар с легкостью забрел на палубу. В миг он снова ступил в дверном проеме — и доложил: "Никого нет ни во флотилии, ни вещах."...
Я, конечно, выглядел старше своих двадцати лет, но никак не на тридцать.
— Кроме того, — продолжал чиновник своим скрипучим голосом, — вы иностранный подданный, как изволили представиться. Усыновление российского подданного иностранцем — случай исключительный. Требует высочайшего разрешения.
Это был второй удар. «Высочайшее разрешение» — это значит, за подписью самого государя императора. На это потребуются годы.
— И даже если мы примем ваше прошение, — добил он меня, — его будет рассматривать Сенат в Санкт-Петербурге.
Я вышел из этого казенного дома как оплеванный. Годы! У меня не было этих лет. У меня не было даже месяцев. Мне тоже нет резона торчать здесь! В Петербурге у меня дела в Сибирском комитете. А ведь уже приближалась весна! Мне же надо еще по снегу, по санному пути, доехать до Перми, а оттуда — в центральную Россию. Если я застряну тут в половодье — потеряю больше месяца.
Но и оставлять сына не хотел. Мысль о том, что он окажется в приюте, в руках безразличных «дядек», среди больных и голодных детей, была тяжела.
— Что ж, Курила, похоже, твоя затея с усыновлением провалилась, — сказал Изя, когда я рассказал ему о своем визите в комитет. — Может, ну его? Забудем. Поедем дальше. У тебя впереди большие дела, золотые прииски. А этот мальчик… ну что ж, такая у него судьба.
— Изя-я, — протянул я. — Хочешь в морду? — недовольно глянул я на него.
— Гм, — чуть не подавился он и с опаской покосился на меня.
Минут пять мы так и просидели в тишине.
— И что ты предлагаешь? — наконец нарушил он молчание. — Пойти к чинушам и насыпать им полные карманы золота?
Идей у меня не было, но было огромное желание что-то сделать.
Несколько дней я ходил сам не свой. Смотрел на мрачные стены тюремного замка, и сердце сжималось от боли и бессилия. Там, за этими стенами, был мой сын. И я ничего не мог для него сделать.
Однажды я вновь наткнулся на Прохора, того самого отставного солдата, что помог мне навести справки об Агафье.
— Что, барин, невесел? — спросил он, с сочувствием глядя на меня. — Все о мальчонке думаешь?
— О нем, Прохор, о нем, — вздохнул я. — Не отдают. Говорят, не положено.
— Эх, барин, — покачал головой Прохор. — С казной шутки плохи. У нее свои законы. Тут силой не возьмешь, хитростью надо.
