В сердцах Мира Цитадели жива мертвая тьма, но любовь двух человек пробуждает радость из глубин бесконечности. Вокруг вихрятся свет и тьма, но только рядом друг с другом они несутся к неизвестности, ощущая холодный стык вселенных.
С нее хоть взлетать быстро, а город не такой уж большой, чтобы подлетное время растягивалось. Успеем.
С краном, а если точней, то с манипулятором, как мне Федька объяснил, за день не управились, в нем всякой начинки куда больше, чем в грузовике, но хотя бы на ход его поставили. Так что вечером, когда уже темнеть начинало, я в приказном порядке погнал обе машины своим ходом в порт, без прикрытия. Хавиков не видно пока, а гоблинов они просто переедут, случись тем на пути оказаться. Справятся. А вот никого из своих с мест снимать не стал, прикрытие реактора даже спать в машине расположилось.
Дрон возвращался, ничего подозрительного пока не заметив, Шутихин менял в нем батарею и отправлял летать дальше. Но с темнотой и он вернулся, ночного зрения в камере нет, равно как и термального. Вот в этом регресс очевиден, я к тепловизору в «позапрошлом» мире с большой любовью относился, очень он меня тогда выручил, когда нас в Форт-Мак-Мюррее банда «синдромников» зажала. Очень помог в сочетании с хорошей винтовкой и глушителем.
Пока еще что-то было видно, перелетел на крышу высотки, посадил машину, уже при посадочных огнях, которые немедленно выключил, потому что никаких других огней здесь нет, так что разглядеть их можно очень издалека, очень. Зато потом звезд высыпало в невероятном количестве, тут и луны не нужно, кажется, только от них света достаточно.
Мы с Федькой и Власовым расстелили коврики, уселись по-турецки, разувшись с наслаждением, взялись за ужин, пайковый, конечно.
Перекусили, вскипятили чай на электроплитке, разлили, в ночном воздухе ароматом потянуло.
– Ну что, втянулся уже в жизнь местную? – вдруг спросил Федька.
– Пожалуй что.
– По тебе видно. – Он усмехнулся. – В Отстойнике ты весь сам за себя был, а тут прямо за опчество радетель, не узнаю даже.
– Смысл появился, говорю же.
