Автор
В мокрым утром июня, когда Савва разбухла от дождей река, деревня собралась на берегу в молитве за хлеб. Непокрытые головы, прилипшие волосы и потемневшие платки создают пугающую атмосферу мольбы. Отец Мирочень с тревогой обращается к верующим, вызывая беспокойство в воздухе....
Катина думала ее через годик, когда соком нальется, за кузнецкого сына выдать.
Эх, горе какое, запечалилась Полина Афанасьевна. Не бродить соку в сем бедном теле, питать ему червей подземных. Как же это она, глупенькая, угораздилась?
Тут, понятно, завопили бабы. Палашкин отец, Трифон Михайлов, протиснулся, растерянно забормотал, вертя головой влево и вправо – только бы не смотреть вниз:
– Не ночевала… Думали, к тетке Матрене в Аксиньино пошла, а оно вона что…
Матери, Лукерьи Трифоновой, на берегу не было, она на молебен не пришла, дома лежала хворая.
– Что глазеете? – прикрикнула она на баб. – Подите, подите!
Мужикам велела:
– Поднимайте, в избу несите. Нечего ей, бедной, в жиже валяться.
Крестьяне подняли тело из воды, шаг-другой сделали, да и уронили на землю, а сами отскочили.
Будучи поднятой, покойница провисла на руках, заколыхалась, словно была из теста иль студня.
– У ней кости все давленые! – завопил кто-то.
И понеслось:
– Лешак! Лешак! Палашку в лесу Лешак раздавил!
Пусто стало вокруг. Подле трупа осталась одна Полина Афанасьевна.
Стало быть, и до нас добралось, подумала она. Значит, не докука это и не беда, а много хуже: злосчастье. Не Вавилон будет, а Содом с Гоморрой.
Из реки Саввы, медленно текущей через густые звенигородские леса, через аржаные-овсяные поля, через травяные луга, уже вынимали девок со сплошь переломанными костями.
Это сказка такая, ее бабы детишкам по всей округе рассказывают, чтоб одни в лес не ходили. Будто живет в чаще, по кустам-оврагам лесной бес, весь в медвежьей шерсти.
"Слушая, как сельчане поминают Лешака и бабы подвывают от ужаса, а некоторые и визжат, Полина Афанасьевна подосадовала, что прежде мало заботилась этими вздорами и даже толком не знала, сколько раз оно такое приключалось.
