Автор
В мокрым утром июня, когда Савва разбухла от дождей река, деревня собралась на берегу в молитве за хлеб. Непокрытые головы, прилипшие волосы и потемневшие платки создают пугающую атмосферу мольбы. Отец Мирочень с тревогой обращается к верующим, вызывая беспокойство в воздухе....
Словарь был какой-то странно пухлый. Помещица перевернула лист – там тоже банкнота. И еще, и еще.
– Это я из бумажника переложила, – сказала внучка. – В библиотеке. На всякий случай.
Хвалить ее сейчас было некогда.
– Закрой рот, Ефимка! – прикрикнула помещица на витию. – Будешь народ баламутить – не посмотрю, что у тебя седина в бороде. Велю разложить да выпороть!
И взмахнула перед мужиками ассигнацией.
– Хлеба на первое время куплю. С голоду никто не помрет. А там видно будет.
Савша Плотник, мужик степенный, подхватил:
– Тихо вы! Дайте говорить! Будет хлеб!
Гул умолк, остался только ребячий писк.
"Сразу откуда-то вынырнул староста. Платон Иванович по смирности натуры в сваре стушевался, но в разумной беседе поучаствовать был готов.
– Как жить будем? – спросил Савша, новый народный представитель вместо несостоявшегося робеспьера. – Где?
– Где-нибудь подальше от французов.
Бошан всё одно жизни не даст, подумала Катина. Но с детишками далеко не уйдешь.
– В Синий лес нужно, на Гнилое озеро, – подал голос Платон Иванович.
Так оно всё и вышло.
До темноты успели уйти недалеко, только до лесной опушки. Там кое-как переночевали, потому что ночью в чаще не побродишь. Назавтра были уже у Гнилого озера. Пока мужики валили деревья и рыли ямы, Катина со старостой сходили за восемь верст в графские Липки.
Зерно покупать не стали – где его намолешь? Купили только ржаную муку, сто двухпудовых мешков. Ежели собака Бошан говорит верно, то недели через две французы уйдут восвояси. До того времени с грибами да с рыбой хватит. Бабы будут варить похлебку, печь на костре лепехи. Ничего, как-нибудь выживется.
Всю главную хозяйственную заботу теперь взял на себя Платон Иванович.
