Все было так, как с двумя предыдущими людьми, только они удерживались на ногах, а этот упал.
Впрочем, он тут же поднялся. Спокойно так поднялся и стал вертеть головой и оглядываться. И гитарист спокойно смотрел на него, придерживая свою гитару.
Я толкнул локтем Степана. Он — меня. Мы старались не дышать.
— Это красивая местность, — проговорил шофер, как бы с трудом находя слова.
Гитарист кивнул. Шофер тоже кивнул.
— Ты — треугольник тринадцать? — спросил гитарист с улыбкой.
Шофер тихо рассмеялся. Они и говорили очень тихо.
— Он самый, — сказал шофер. — Жолнин Петр Григорьевич.
— Знаю. И где живешь, знаю. Слушай, Треугольник... — Они снова заулыбались. — Слушай... Ты — водитель. Поэтому план будет изменен. Я не успел доложить еще, но план будет изменен без сомнения...
— Развезти эти... ну, коробки, по всем объектам?
— Устанавливаю название: «посредник». План я предложу такой — отвезти большой посредник в центр города. Берешься?
Шофер покачал головой. Поджал губы.
— Риск чрезвычайный... Доложи: угол три. Я — как прикажут...
Степка снова толкнул меня. Я прижимался к земле всем телом, так что хвоя исколола мне подбородок.
— Меня Федором зовут, — сказал гитарист. — Улица Восстания, пять, общежитие молокозавода, Киселев Федор Аристархович.
Шофер ухмыльнулся и спросил было:
— Аристархович? — Но вдруг крякнул и закончил другим голосом: — Прости меня. Эта проклятая... ну, как ее... рекуперация?
— Ассимиляция, — сказал гитарист. — Читать надо больше, пить меньше. Я докладываю. А ты поспи хоть десять минут.
Они оба легли на землю. Шофер захрапел, присвистывая, а Федя-гитарист подложил ладони под затылок и тоже будто заснул. Его губы и горло попали в полосу солнечного света, и мы видели, что под ними шевелятся пятна теней. Он говорил что-то с закрытым ртом, неслышно; он был зеленый, как дед Павел, когда лежал в гробу. Я зажмурился и стал отползать, и так мы отползли довольно много, потом вскочили и дали деру."
"Далеко мы не убежали. У дороги, у голубого грузовика, спокойно светящего зеленым глазком, остановились и прислушались. Погони не было. Почему-то мы оба стали чесаться — хвоя налезла под рубашки или просто так, — в общем, мы боялись чесаться на открытом месте и спрятались. Напротив машины, за можжевельниками. Эта часть лесопарка была как будто нарочно приспособлена для всяких казаков-разбойников: везде либо елки, либо сосенки, можжевельник еще, а летом потрясающе высокая трава.
— Дьявольщина! — сказал Степка. — Они видели нас... Ох, как чешется.
— Они — нас? И при нас это всё говорили?
— Ну да, — сказал Степка. — Они понарошку. Чем нас гнать, отвязываться, они решили мартышку валять. Дьявольщина!.. Чтобы мы испугались и удрали.
— Хорошо придумано, — сказал я.